Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Экономизация российской науки неизбежна

Владимир Княгинин
Директор Фонда «Центр стратегических разработок «Северо-Запад»
Российское Экспертное обозрение №3 2007

Разговоры о судьбе Российской Академии наук имеют смысл лишь при условии увязки их с дискуссией о судьбе науки и ситуацией с научной деятельностью вообще.

Сейчас в мире произошло разделение рынков науки и технологий. Рынок науки и научных знаний – это самостоятельно оформленный, частично капитализированный рынок обращения хорошо кодифицированного старого и нового знаний о мироустройстве. Он социализирован (в частности, система ученых званий и степеней участвует в формировании социального статуса) и обладает почти трехсотлетней, а то и четырехсотлетней историей.

Но мы должны понимать: рядом с рынком научных знаний всегда существует и рынок технологий. Технологии – это не столько знания сами по себе, это уже способ организации производства. Рыночными технологии становятся в тот момент, когда они выводятся в производственный сектор. При этом значимость самих технологий во многом зависит от масштабов их влияния на организацию производства в целом. Так, в свое время из информационных технологий, технологий написания и составления программ и оцифровывания данных родилась целая отрасль – программирование. Маленькая технология решения конкретной управленческой или проектировочной задачи трансформировалась в новую отрасль.
Эти два рынка – научных знаний и технологий – являются смежными, потому что знания всегда «перетекают» в «организованность». Но знания и технология не могут заменить друг друга.

В конце XX – начале XXI вв. наука попыталась стать прямой производительной силой, сократив разрыв между знаниями и технологиями. Этот разрыв уменьшается за счет своеобразного организационного микста – ведь нередко сложно провести грань между ученым в лаборатории и разработчиком технологии. Лабораторные парки часто являются подразделением технологических. Наука и технология сближаются также с точки зрения подготовки того, что считается финишным продуктом труда ученого: не только публикация и объем цитирования, но и производственное внедрение.

Нередко представители фундаментальной науки заявляют: «Вот просто знание о том, как устроен мир в целом». Прикладная же наука уточняет: «Необходимо полезное знание, с которым можно что-то сделать». Теперь зададимся вопросом: что такое Российская Академия наук?
Каков объем полезных моделей промышленных образцов, объем даже технологических решений, разработанных в рамках РАН? С точки зрения зрелости технологических проработок, с точки зрения способности быстрого перехода из научного рынка в технологический, российская инновационная система в большей степени оказывается научной, нежели чем технологической.

Не подлежит сомнению необходимость финансировать и знания вообще, и технологические разработки, а значит, и развитие страны. Вопрос лишь в том, куда следует направлять основные капиталовложения? Большинство стран, следующих по англо-саксонскому пути, и даже та часть государств, которая выбрала немецкий путь развития науки в Европе, сочли, что, в первую очередь, должны финансироваться разработки, а знания в целом уже будут финансироваться там, где происходит основная утилизация этого продукта. То есть в университете. Схема такова: исследователь получил знания, совершил открытие и сразу же выдал результат своим ученикам. В этом смысле происходит стопроцентная утилизация знаний. Ведь в ходе учебного процесса потребитель находится прямо в аудитории, а иногда и работает вместе с ученым в научно-исследовательской лаборатории. Когда же речь заходит о прикладной науке, возникли новые формы в виде технопарков, позднее трансформирующихся в Силиконовые долины, в лаборатории, финансируемые по схеме, не связанной с университетами, живущие на рыночных основаниях и даже не всегда претендующие на получение грантов от государства.

При этом разделение рынков науки и технологии касается всех отраслей знания, в том числе и далеких (на первый взгляд) от прикладных, к примеру, философии. Философ не может не делиться знаниями с учениками. Вспомним, к примеру: именно молодые философы Деррида, Бодрийяр, Делез, Фуко выразили в своих публицистических работах культурный и социально-политический смысл «молодежной революции» 1968 г. во Франции[1]. Развилка состоит в необходимости вывести знание в университеты. Конечно же, есть - и должны существовать по-разному организованные профессиональные сообщества. Так, философские общества существуют и в зарубежных академиях наук, не только в РАН. При этом нередко те или иные профессиональные общества, по сути, главным образом номинируют определенный вид исследовательской деятельности (скажем, Российское Географическое общество). В большинстве зарубежных стран наибольший объем финансирования приходится именно на университетские исследования, а не на академические структуры.

Вышесказанное, конечно же, не означает необходимость закрывать научные институты. Но общество должно относиться к науке и к Российской Академии наук по-хозяйски. Нам надо решить дилемму: оставить науку в форме закрытых корпораций, созданных в начале ХХ в. по образу и подобию германских научных обществ, или же повысить динамику развития и открыть их? Специально подчеркну: «открытие» науки совершенно не означает строительство новых структур за счет разрушения старого.

Наука обязана обрести более внятный и понятный язык. Она должна четко формулировать свои социальные цели и задачи. Позиция ухода от изменяющейся действительности, сокрытия в «скорлупе», заявления типа «мы, ученые, умнее, поскольку обладаем всей широтой знаний, и видим все то, что скрывает бесконечный космос, все, что скрыто внутри человека, а поэтому мы должны обладать полной автономией на то, чтобы удовлетворять свое любопытство за счет общества» становятся достоянием прошлого. Этот «научный снобизм» – позиция XIX в., в некоторых странах– начала ХХ в.

В XXI столетии мы должны понимать, что наука так заявлять не может, она не может в подобных категориях обсуждать собственную автономию. Сегодня, и в России в том числе, ученые перестают быть кастой, претендующей на исключительность. Наука должна открыться обществу, заговорить с ним понятным языком. Более того, ученые должны научиться себя вести по-другому с этим обществом. Понятно, что для традиционных ученых и для РАН в целом – это существенный вызов. И такой переход, соответственно, потребует смены организации. РАН как научная организация в старой форме существовать не сможет.

Наконец, я бы обратил внимание на проблему с глобализацией. Пока наука государственная и принадлежит государству, всякая страна стремится отстоять свой суверенитет, и государство в некоторых случаях (хотя и не всегда) видит в этом суверенитете сверхценность. Наука не может быть интернациональной. Она интернациональна с точки зрения публикаций, но с точки зрения структур, системы номинирования степеней, она, безусловно, государственная. Мы имеем дело со своеобразным пожизненным контрактом чиновника-ученого. Едва вы понимаете, что наука глобальна, становится ясно, что кичиться службой государству на научной должности – бессмысленно. Стоит общественной динамике превзойти динамику научную, сразу же возникает вопрос: «А Вы в какую систему вписываетесь – в систему госуправления или в систему рынка а) глобальных знаний, б) рынка технологий?». Нельзя участвовать в динамичных, словно бои гладиаторов, процессах, сохраняя статичную и косную, чуть ли не «монастырскую» систему. Жизнь стала другой, и науки это касается точно так же, как и остальных сфер развития общества.

Я понимаю действия правительства Российской Федерации в плане реформирования науки, поскольку вижу: эти реформы направлены, среди прочего, на формирование общественного запроса к сообществу ученых. Часть этого запроса связана с пожеланиями того, чтобы наука обеспечила конкурентоспособность страны. Это сейчас задача номер один.
В то же время я не могу не заметить – далеко не всегда научные академические сообщества способны обсуждать заявляемые требования в подобных категориях и таком ракурсе. Многим представителям научных корпораций оказывается гораздо проще и легче дискутировать о системе научных чинов и рангов, о том, насколько важны для общества знания вообще. Кое-кто из ученых любит порассуждать о том, что все придуманное в мире – наши же открытия, сделанные 30 лет назад и к нам вернувшиеся. Таким образом, тема обсуждения подменяется.
Мне кажется, что обмен тезисами окажется позитивным при наличии диалога, если обе стороны поймут необходимость для страны и сообщества, производящего знания, вписаться в ближайшие 15-20 лет, а то и полвека, в одну большую экономическую историю. Экономизация науки неизбежна. Соответственно, организационно должны поменяться и сами структуры.

Есть важный аспект – откуда должно начаться реформирование российской науки, в частности, РАН – изнутри или извне. Можно вспомнить исторические аналогии. Так, С.Хантингтон2 описал подобную ситуацию на примере «революции» 1968 г., случившейся в момент, когда Европой управляли люди, выигравшие вторую мировую войну. Между тем, уже выросло новое поколение, требовавшее для себя места во всех системах управления. Демографический взрыв вывел в экономическую деятельность большое количество молодых людей и они, по сути дела, сформировали параллельные экономику и политическую систему. В ходе кризиса 1968 г. обе системы пришлось совместить. При этом инициатива перемен лежала внутри социальной системы. В обществе нашлись те, кто взял на себя ответственность за проведение реформ.

Но иногда бывает так, что реформы изнутри невозможны. Особенно, если система устойчива, если она – гигантская, обладает мощнейшей инерционностью, опирается на хорошую традицию и воспроизводится институционально. Рассчитывать на то, что эта система вдруг почему-то возьмет и самореформируется, обнулив часть звездочек и лейблов - то, что было связано с понятием «честь», наивно и трудно. Такие системы реформируются извне. В истории огромное количество таких примеров. Когда она реформируется извне? В тот момент, когда обществу станет предельно дорого и невозможно содержать такие системы. Тогда, когда общество осознает, что отказ от реформы приведет к смерти нереформируемой структуры. Российской Академии наук эта проблема касается в полной мере.

[1] Речь идет о работах «Слова и вещи» (Фуко, 1066 г.), «О грамматологии», «Письмо и различие» (Деррида, 1967 г.), «Система вещей» (Бодрийяр, 1968 г.), «Логика смысла» (Делез, 1969 г.). – Прим. «РЭО».
[2] Самюэль Хантингтон – выдающийся американский политолог, известный своим анализом отношений между военным и гражданским секторами, своими исследованиями переворотов и тезисом, что главными политическими акторами в XXI в. будут цивилизации, а не государства. Хантингтон стал широко известен в 1960-е гг., когда была опубликована его работа «Политический порядок в меняющихся обществах», которая опровергала общепринятые взгляды теоретиков модернизации, что экономический и социальный прогресс в недавно деколонизированных странах приведет к развитию там стабильной демократии. В 1990-е гг. он прославился как ученый в транзитологии своей работой «Третья волна» и в геополитике – работой «Столкновение цивилизаций».

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.