Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Визит Петра 1 на Кубенское озеро

Весной 1692 года в Вологду неожиданно приехал молодой, двадцатилетний царь Петр Алексеевич. Ни воевода, ни архиепископ Гавриил не сумели и не успели послать навстречу царю нарочных, чтобы заблаговременно, через вестовых узнать о времени прибытия царского величества.

Молебен в честь Петра 1 в Вологде

Впрочем, Петра мало интересовало, какую ему окажут встречу. Он торопился на Кубенское озеро, посмотреть сколь обширно оно, сколь глубоко, годится ли после Переяславского озера для упражнений в плавании на судах и для обучения сражаться на воде.

Встреча была устроена с колокольным звоном и молебствием во славу и честь державного гостя. В Софийском соборе, расписанном, незадолго до приезда Петра, фресками, обедню служил сам высокопреосвященный Гавриил. Присутствовала небольшая свита Петра, вологодские купцы, духовные особы и несколько изографов и простолюдинов. Горожане толпились вокруг храма и на Соборной горке. Крестясь на посеребренные главы, они ожидали окончания молебствия и выхода царя, дабы не прозевать вовремя крикнуть зычно «ура» его царскому величеству.

Кубенское озеро
Кубенское озеро, фото

В соборе было не тесно. Стража не пускала лишних из боязни, как бы не случилось давки и не рухнули клетчатые нагромождения из жердей в тех местах, где еще не была завершена работа по обновлению собора.

Служба шла необычайно торжественно. И сам архиепископ Гавриил и соборный протоиерей Димитрий Муромцев, одетые в дорогие облачения, с волнением совершали выходы из алтаря на амвон, побаивались – как бы не сбиться в литургии.

Видели присутствующие на богослужении, что Петр не столь истово молится, на иконостас глядя, сколь, поворачивая голову, смотрит во все стороны, рассматривает живопись настенную.

Над молящимися свисали на тяжелых и крепко кованных цепях медные паникадила. Колыхалось пламя свечей, отражаясь на изображениях святых апостолов, князей и великомучеников. Запах ладана и гарного масла смешивался с запахом непросохших красок, обильно положенных на задней – западной стене. Там были изображены рай и ад, святые и черти, все, как полагается на «страшном суде».

Кончилось молебствие здравицей в честь великого государя с пожеланием ему восприять от господа «благоденственное и мирное житие, и во всем благое поспешение, на враги же победу и одоление и сохранити его на многа лета».

После молебствия все расступились, освободив государю путь к выходу. Но Петр не спешил из собора. Дождавшись, когда разоблачится архиепископ, он вместе с ним и приближенными пошел осматривать фрески на столбах и стенах. Остановился у громадной росписи задней стены:

– Чьи, отколь те выдумщики-изографы, представляющие себе, аки святые в раю, аки грешники и бесы в аду обретаются? – спросил Петр архиепископа, осматривая картину Страшного суда. На что владыка ему ответил:

– Ярославцы были сии мастера, во главе со Дмитрием Григорьевым, сыном Плехановым, и малая толика вологодских иконописцев. В Москву за оными не обращался. Москва сама от Ярославля, и Вологды, и Устюга Великого таланты черпает. И по цене божеской все писано, да не все кончено. И по духу своему все соответственно Стоглаву. Они, изографы, таланты истинные, ведающие дело свое, но, великий государь, глаз за ними нужен зоркий, дабы не сотворили чего непотребного православию и не угодили лукавому.

– Сатана зело страшен! – изумился Петр. – Не завидую Иуде, сидящему у сатаны на коленях, – добавил он и, ткнув пальцем дьяволу в пузо, промолвил: – Краска не просохла. Штукатурка сыра. Не гоже – сушить надо. На лето окна раскрыть настежь. По углам печи скласть и топить денно и нощно. В сырости молебствовать пагубно телу, а коль пагубно телу, то худо и душе...

Гавриил промолчал, не пустился в рассуждения с государем. А Петр отошел к простенку-осьмерику и стал рассматривать восемь пророков, в ряд стоящих, как живые, и якобы говорящих притчи и поучения.

– Добро потрудились, добро! – похвалил царь и спросил о Плеханове, знатен ли тот подрядчик-иконописец.

– Знатен он, – подтвердил архиепископ, – хитер и мудрящ в деле своем. Талант его виден на росписях многих главных храмов, какова и наша вологодская София Премудрость.

– Таких-то талантов нам бы побольше, – одобрительно произнес Петр. – Сколько ему и его сподручным за все фрески уплачено?

– Божески, великий государь, божески. Согласно подряду за всю роспись дана одна тысяча пятьсот рублев, да на покупку гвоздья, за восемьдесят тысяч гвоздей, полста рублев уплачено...

– Бесценок! И сколько трудилось человек и в каком времени?

– Тридцать стенописцев борзо трудились. А о времени в надписи по кругу речено.

Петр посмотрел и начало надписи прочел молча, шевеля губами, медленно разбирая каждое слово. Другую часть читал вслух:

– «Церковь Софии Премудрости слова божия стенным писанием начата бысть при державе великих государей и царей великих князей, Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцев... в лето от сотворения мира 7194, месяца июля... И во второе лето 7196 совершися...» – Прочел, посмотрел на Гавриила и с удовольствием сказал ему: – Скоро и добро постарались.

– И прочно! Не осыплется вовеки, – пояснил архиепископ, – под твореную известь и восьмидесяти тысячей гвоздей не хватило. Забивали оные не до шляпок, и по ним положили извести толикую толщу, дабы гвоздей не заметить.

– Разумно! – похвалил царь. – И в таких сумраках стенописцы при свечах трудились?

– Нет, государь, свечи берегли. Мы того ради окна сотворяли шире, кирпичи разбирали, а потом внове укладывали и известью скрепляли.

– Разумно, – снова похвалил Петр, – а как тот, Плеханов, готовит ли смену себе из добрых изографов?

– Стремится к тому, сам наблюдал и говаривал ему: спеши, Димитрий, воспитуй равных себе, да не одного, не двух, а больше того, да таких, кои сами учителями станут потом. И напоминал я ему, великий государь, словеса святого Иоанна Дамаскина, изрекшего о талантах сие: «Иже хитрые и гораздые мастеры и живописцы, которые таланты скрывают и иных не учат и свои таланты не кажут, те осуждены будут в муку вечную... И того ради живописцы учите учеников без коварства...» Плеханов про то сказание Дамаскина твердо знает...

Наскоро осмотрев фрески и мало поговорив с владыкой, Петр направился к выходу. И как только он показался из ворот соборных, толпа горожан разразилась громкими криками:

– Ура царю-батюшке, ура!..

Петр остановился на нижних приступках каменной лестницы, взял из чьих-то рук поданную ему шляпу-треуголку, покрыл голову и крикнул:

– Здорово, вологжане!.. – приубавив голосу, спросил: – Кто вас обучил на колени падать?.. Ежели царю поклон, то мигом встаньте, ежели премудрой Софии, то кланяйтесь ей, сколько вам благорассудно...

– Тебе, царь-батюшка, тебе!

– Царь благоверный не частый гость у нас!

– Ура! Ура!.. Еще раз ура!..

И стали вологжане подниматься с коленей и вытягивали шеи вослед государю. А он подхватил под руку архиепископа и, сдерживая свой непомерный шаг, пошел, сопровождаемый всей свитой в Кремль, в палаты, соединенные с крепостной стеной. Там его, и с ним гостей московских, ожидали в трапезной столы с пирогами рыбными, чаши и блюда с говядиной и гусятиной, вареной и жареной, наливка – крепкая настойка, и на чернике, и на морошке. Не ожидали гостя, не успели к такому случаю семги двинской и стерляди шекснинской добыть. Зато кубенской нельмы было вдосталь. Да и другой доброй белорыбицей стол не был обижен. Время весеннее, не постное, не грешно пить-есть в свое удовольствие.

Петр пил мало. Ел крепко. Потом с архиепископом уединились. Разговор был дельный. Пастырь духовный налагал царю свои просьбицы, и за себя хлопотал и за горожан. Чтоб царь-государь запретил вологодскому воеводе и стольникам неправое судейство над чинами и людишками Софийского соборного дома.

– А то бывает, царь-государь, великий милостивец, наших софийских и бьют, и увечат, и в цепи заковывают самоуправно. Освободи от извергов, пожалуй, подчини Москве, Приказу большого дворца, а вологодский воевода пусть не коснется нас...

– Обещаю, – сказал Петр, – отпиши в Москву, справим.

Наутро Петр раньше всех на ногах. Вышел из спальни в одном исподнем, разыскал где-то в архиерейских покоях дьяка Никиту Пояркова. Тот спал, бесчувственно храпя на всю палату с носовым присвистом. Петр растолкал его, привел в чувство:

– Слышь, петухи орут, утро началось. Как рано бывает утро в Вологде!.. Вставай, детина, буди всех, ставь всех на ноги. После трапезы сразу на Кубено-озеро...

И, чтобы дьяк снова не зарылся под окутку, Петр набрал из медного ковша воды в рот и прыснул ему в заспанное лицо.

– Живо! Бегом! Не заставляй будить батогом!..

Зашумел, закопошился архиерейский софийский дом. За трапезой немного потратили времени. Начался выезд. Свита Петрова на парах и тройках, в телегах и кибитках кожаных, выехала до села Прилуки по тряскому бревенчатому настилу; а царь с утра решил поразмяться, сел в лодку и с двумя охранниками и воеводой, против теченья по Вологде-реке, до Прилук бойко орудовал веслом. Отъехал за околицу, обернулся, посмотрел на Вологду, изрек в раздумье:

– Не велик город, а церквей густо. Не в тягость ли православным столько?..

Как знать, может быть, этот взгляд на Вологду подсказал потом Петру смелые и верные мысли при составлении указов и «Духовного регламента» об ограничении церковного строения, дабы менее было праздношатающихся и не творящих пользы.

– А собор хорош! – рассматривал издали Петр. – Царь Иван Васильевич нехудо его задумал. Такому собору и в Москве за кремлевской стеной стоять было бы не постыдно.

Лодка приближалась к стенам Прилуцкого монастыря, а за ней целая флотилия из лодок горожан. Кое с кем Петр шутливо перекликался:

– Кто из вас, вологодцы, на Кубенском озере бывал?

– Да все помаленьку, царь-батюшка, бывали.

– Как не бывать, оное поблизости.

– Большое? – спрашивал царь!

– Пребольшущее, из конца в конец не видать.

– Глубокое?

– Весьма, царь-батюшка, и высок ты, да в любом месте с ушами скроет.

– Я не мерило, – смеясь, отшучивался царь. – А если в саженях?

– Не знаем, всяко везде-то. А в бурю народ погибает, стало быть – глубина!..

И часу не прошло, лодка государева ткнулась носом у самой крепостной стены Прилуцкого монастыря. И в эту минуту ударили в большой колокол, и малые подголоски-колокола трезвоном подхватили набатный гул. Архимандрит и попы в лучших, сверкающих золотом и жемчугом ризах вышли навстречу. Но Петр не захотел отстоять всю службу. Вошел в церковь, поставил свечу перед иконой Дмитрия, не очень набожно перекрестился трижды и вышел, окруженный своими приближенными.

Около паперти стояла наготове тройка, запряженная в архиерейскую карету. Петр и вся его свита покрестились на монастырские ворота, уселись по своим местам – кто в кареты, кто в телеги. Впереди два верховых стражника, за ними на тройке Петр с дьяком Поярковым. Тройкой царевой правил самый отчаянный и бойкий кучер Степка Викулов – разжалованный архиепископом из иконников в конюхи за чрезмерное пристрастие к винным зелиям. Сзади тройки – целый поезд из сопровождающих Петра. Дорога на Кириллов-Белозерский, укатанная, вымощенная фашинником, песком посыпанная, для езды удобная. Часа через два Петр был уже в селе Кубенском. Перед ним расстилалось во всю ширь и длину Кубенское озеро. На восточной стороне виднелись леса, и чуть-чуть маячили деревянные колокольни на Лысой горе и в селе Уточенском, в устье реки Кубены.

– Да, простору на озере много, не то что в Переяславле. Надо испробовать глубь, – решил Петр.

Земскому старосте было приказано отрядить пять рыбацких карбасов, дабы наискось пересечь озеро от села, через Спас Каменный до Лахмокурья.

Просмоленные, крепкие сосновые лодки покачивались на привязях далеко от берега. По мелководью почти версту ехали к рыбацкому пристанищу на лошадях.

– Мелка лужица, – с огорчением рассуждал Петр, – если по весне, в мае, так, то что же тут в сухое лето бывает?

– А разность не велика, ваше царское величество, – отвечали ему кубенские рыбаки. – Большая вода вместе со льдом ушла. Ну, сбудет еще на три четверти, а к осени опять пойдет на прибыль.

– Мало радости, мало, – отвечал Петр, и, когда тронулись в озеро прямо на Спас, он закидывал в воду веревку с гирей, вытаскивал и ворчал: – Нет, это не то!..

Старый рыбак, сидевший у руля, видя напрасное старание Петрово, посоветовал ему взять двухсаженный шест, лежавший на дне карбаса:

– Этой жердочкой, ваше царское величество, все озеро можно вдоль и поперек вымерять...

– Худо ваше озеро. Лужа!..

– Нет, царь-государь Петр Алексеевич, весьма доброе, богатое наше славное Кубенское озеро. Нас кормит, монахов кормит, всю Вологду кормит, да еще и остается...

– Есть, царь-батюшка, кой-где места – воды по колено, а рыбы всякой по горло... Предовольны мы нашим озером и рекой Кубеной...

– А для постройки военных кораблей и маневров оное не гоже.

– А нам тут воевать не с кем. Пушечным боем всю рыбу с ума сведешь, попрячется – и неводом не возьмешь.

– Стоит ли плыть дальше, когда оно все такое? – обратился Петр к вологодскому воеводе, находившемуся с ним в одном карбасе.

– Достойно, хотя бы ради посещения тех мест, где Иван Васильевич Грозный бывать изволил. У Спаса и в Лахмокурье...

– Разве так, быть по-твоему! Нажимай, ребята, на весла покрепче. Кажись, дождь собирается?

– От дождя не в воду!

– Разом! Разом!..

– Нажимай, робя! Не пустые плывем! Самого государя везем!.. Разом, разом!..

В три пары весел три пары гребцов дружно гребли к Спасу Каменному. Кто-то на последнем, пятом карбасе затянул кубенскую рыбацкую песню.

Петр стоял посреди переднего карбаса и время от времени шестом измерял озеро.

– Сажень. Два аршина. Опять сажень... Ого! Здесь две с лишним... Опять сажень. Нет, не то, совсем не то. На то лето в Архангельск. И на матушкины упреждения не посмотрю. В Архангельск, с божьей помощью. – Сел на беседку, швырнул шест на дно лодки, на гребцов зыкнул: – А вы почему не поете?..

– Стесняемся, царь-государь, мы народ темный. Какие наши песни? Пустосмешки да прибаутки.

– Ну, все едино, пойте!..

– На виду у святого Спаса не грешно ли?

– Пойте, дозволяю.

– Ну, коли так... – И затянули, как-то робко, неловко и вразноголосье:

...Наш-то батюшка-попок

Служит службу без порток.

Сходи в город на торги

И купи себе портки.

Как у нашего попа

Вся босая голова,

У его-то на плеши

 Разгулялися три вши:

Одна скачет,

Друга пляшет,

Третья песенки поет.

Пела, веселилася,

С головы скатилася.

Посмотрели вошку –

Вывихнула ножку...

Муха баню затопила,

Таракан воду носил,

Попадья попа просила,

Чтобы вошь похоронил,

Словно божию рабу,

Во тесовом во гробу...

– Не место шутки шутковать, – одернул своих соседей сидевший за рулем старик, – разве можно государю в уши такое? Вы бы пели что поумней.

– Запевай сам поумней...

Рулевой расстегнул ворот холщовой рубахи, запрятал медный крест, крякнул, попробовал свой охрипший голос, пригоршней напился озерной воды и сказал:

– Вот теперь можно. А вы подхватывайте, когда песня на вынос пойдет.

– Подхва-а-атим! Во все глотки и перекинем на задние лодки. Начинай давай, не тяни...

Старик запел, воздев прищуренные глаза к серым облакам:

Ах ты, батюшка, наш царев кабак,

Ты кружалечко государево.

При пути стоишь, при дороженьке,

При широкой дорожке Архангельской.

Нельзя добру молодцу проехати,

Чтоб во царев кабак не заехати!

Ах, кабак ты наш – солнце красное,

Обогрей ты меня, добра молодца.

Обогрей меня с красной девицей,

С кубенской рыбачкой круглолицею.

А вы откройтесь, ворота кабацкие,

Пропустите меня и сударушку.

Ты налей, целовальник, нам чарочку –

Не велику, не малу, в полтора ведра –

В полтора ведра со осьминою!..

Оборвалась песня... Рулевой сказал:

– А дождичек идти передумал. С Новленской стороны волна зашумела, да и спина у меня не ноет, знать, к сухой погоде.

Карбасы с петровской свитой вышли на средину Кубенского озера.

Петр всматривался в бесконечно дальнее побережье, дивился, что здесь, в глуши за Вологдой, столь много и близко одна от другой раскинулось деревень с полями и перелесками. Кое-где, похожие на прошлогодние стога, возвышались на сугорьях деревянные церкви.

За деревнями хвойные леса. Мало кто знает, что начинаются те леса у моря Белого, а далеко ли они на юг тянутся – о том и самому Петру, по молодости лет, неведомо.

– Кучно живете, – заговорил вдруг Петр, обращаясь в сторону рулевого, кубенского рыбака. – Мирно? Не ссоритесь между собою?

– Нечего нам делить, царь-государь, – ответил рулевой, напористо разрезая волну, – земля тут кругом монастырская, а мы люди божьи да царские. Богу поклоняемся, а царю, когда ему надобно, наше дело служить верой и правдой. Старики нам рассказывали, когда еще на Руси бесцарствие было, разные там самозванцы, ох и досталось здешнему народу от поляков, литовцев да прочих черкасов и всяких воров. Давно то было, да вот и до сей поры на старых пепелищах все никак не отстроимся. Опять же и народу много, говорят, поубавилось. Кто – в нетях, а кого те вороги саблями порубили, огнем вместе с пожитками спалили...

– Ужели сюда, подлые, добирались?

– А как же, до самых Холмогор, до Каргополя и Кириллова шатались, грабили да убивали. В нашем Заозерье, за селом Уточином, разбойники те дотла разорили, царь-государь, великое множество деревень: Боблово и Кулеберево сожгли, мужскую силу порубили. Нестерово, Ивачино, Давыдове, Карманиху, Дор да Малое Беркаево, Зародово и Ваганово, всех и не упомнить, сколько пожгли проклятые, сколько людей загубили. И землю с тех пор, пашни и перелоги, все мелколесьем затянуло. Прозвища одним только пустошам, а от жилья и помину нет...

– Горькая доля выпала отцам и дедам вашим, – посочувствовал Петр и спросил: – А был ли достойный отпор тем ворам-разбойникам?

– Нечем отпор-то давать было. Старики бают, у тех вражин пищали да ружья, а у нашего брата, мужика, топоры да вилы. Не лишка тут навоюешь. Слава богу, скорехонько убрались, проклятые. А еще, царь-государь, как пошли наши люди в ополчение, служить деду вашему да батюшке Алексею Михайловичу, тут уж наши, вологодские, собрались в одну силу, так сумели себя показать. Расплатились сполна за своих земляков, а кое-кто и голову сложил за Русь-матушку, за правое дело...

Каменный остров с монастырем вырастал на горизонте и, словно огромный корабль, приближался навстречу.

Вскоре причалили к острову. Невелик, одна десятина суши валуном завалена. Камни сплошь, а на них древний монастырь.

Не знал, не ведал иеромонах с братией, кто на пяти карбасах подъехал. Недоглядели, не повстречали царя по чину. Монахи сидели в темных кельях и тайно резались в карты «в стречки». Проигравшему «дураку» стречками набивали шишку на лбу. Архимандрит уехал на ладье в соседний Куштский монастырь. Без него – благодать ленивцам. О картежниках-монахах Петру поведал фискал из свиты и карты замусоленные показал. Царь и пальцем не прикоснулся к картам, сказал:

– Негоже! Порви сей же час. Монахам здешним, видать, кнут неведом. А стоило бы пройтись по их хребтинам; да и то сказать, от скуки: им делать нечего. Вот дьявол вместо святцев карты и подсунул... Эх, тунеядь окаянная!..

Около стен, у самой воды, лахмокурские, чирковские, лебзовские и других деревень рыбаки делили промеж себя добычу.

Над разведенным костром висел большой прокопченный медный котел. Варилась артельная уха.

Вокруг стен монастыря на козлах развешаны промокшие сети.

Рыбаки как узнали, кто к ним пожаловал, всполошились. Даже пьяные протрезвели.

– Сам царь? Да не сон ли? Не сказка ли это?..

– За архимандритом не посылать. Ни звону, ни службы не надобно, – распорядился Петр. – А вот ты, отче, – обратился он к иеромонаху, – покажи нам святыню.

В монастырской церкви – сплошной мрак. В узкие окна, расположенные высоко от полу, видны только клочья серых облаков. А будь окна пониже – виднелись бы озеро, дальние берега, яркие закаты и восходы солнца. А тут – как в темнице.

– Старина-матушка, – тяжело вздохнув, проговорил Петр. – Строили почитай четыре века тому. Пустынники здешние думали, что, через такие окна видя небо, монахи и молящиеся будут помышлять только о том, что на небеси есть. А о земном и не помыслят. Неразумное содеяли зиждители. Не радует душу, не восхищает человека как тварь божью, а гнетет и давит. Воспретить надобно делать впредь такое строение. Чем же заняты ваши люди в праздное от молитв время? – спросил Петр иеромонаха.

– Собирают в монастырских деревнях подаяние, а пахоты нет, кругом вода. Малость рыбной ловлей для прокорму промышляем, царь-государь, да еще кружечным сбором...

– Небогато живете, и трудом, вижу, не обременены. Ловили бы рыбу да в Вологду продавали, и то бы дело было.

– Монашеское ли дело, царь-государь, торг вести?

– А монашеское ли дело – безделье да карты?.. Ваш покровитель святой князь Асаф на том свете не похвалит.

Спустившись по широким дощатым ступеням паперти, недовольный поездкой и посещением монастыря, царь по сплошному булыжнику, с опаской, как бы не споткнуться, и воевода за ним, и стольники, и охрана подошли к приплеску, где над потухшим костром остывал котел, наполненный рыбой.

– Наварили, так ешьте, а может, и меня попотчуете? Что ж, мужички, сробели да замолкли? Пошто вы меня пугаетесь? – обратился Петр к рыбакам.

– Да не то что пугаемся. Дивуемся мы. Как же, сам царь, и у нас? Да взаправду ли это? Давай, государь, с нами из одного котла уху хлебать, не брезгуй, мы тоже крещеные...

Петру подали большую деревянную ложку, в деревянное блюдо наложили нельмушки. Хлеба ломоть во весь каравай отрезали.

– Кушайте, ваше царское величество.

Царь хлебнул ухи. Хороша, хоть и без приправы. Нельмушка пришлась по вкусу, столько съел, что воевода позавидовал государеву аппетиту и тоже потянулся к котлу.

Любо рыбакам, что молодой, высокий и шустроглазый царь обходится запросто с мужиками. Ведь такое навек запомнится, рассказывать на всю жизнь хватит.

Наелся царь, вытер губы платком и сказал:

– Спасибо. Ну, а теперь хочу спросить вас – вижу, сыто вам тут живется, – чьи вы, кому приписаны, кто вам хозяин?

Отвечали кубенские рыбаки царю:

– Были мы по принадлежности воеводе Межакову приписаны вашей царской милостью, а потом нас под монастырь подвели, то бишь стали наши деревни монастырскими...

– У кого же вам лучше? У Межакова или у монастыря?

– А ни у кого не лучше, ваше царское величество. Мы своим трудом живем, что посеем, то и пожнем, что наловим, то и наше. А ежели архимандрит утеснять станет, то подадимся на черные государевы земли... По Двине к Холмогорам.

– Ишь какие! Недаром вы потомки новгородских ушкуйников да чудь белоглазая. Нет, вы не робкие. А ну-ка скажите, где ваши деревни, далеко ли?..

– Отсюда не видать. За пожнями, за курьями, на болотной стороне, около устья реки Кубены. Однако не столь далече. Левее Лысой горы на три версты. А отсель верстушек всего пять-шесть наберется, в одночасье можно махнуть туда, если царскому величеству взглянуть угодно. Там у нас, старики бают, в древнее время Грозный-царь три дня и три ночи в Лахмокурье гостил. Бурю-непогодь пережидал. Сперва на том месте крест поставили, а теперь и часовню срубили.

Все пять карбасов с царской свитой от Спаса Каменного вошли в устье Кубены. Шли против течения, задевая днищами за кусты затопленного ивняка. Свернули в какой-то приток. А там вдоль берега, в один посад, у самой воды крепкие бревенчатые избы с деревянными дымоходами и поперечными тулошными окнами. И во всей этой длинной, на две версты деревне ни одного деревца. На задворках – сосняк болотный уходит куда-то вдаль, к межаковской земле, дарованной боярину юными государями Иоанном и Петром за какие-то великие службы.

Пристали к часовне, к тому месту, где в свое время от бури Грозный-царь в шатре отсиживался.

– Видать, беспокойная душа была у Грозного-царя, если и сюда его заносило. Чего-то искал Иван Васильевич, искал и не нашел, – заговорил Петр с воеводой. – Одначе и мы дремать не станем. А Кубенское озеро ради игры корабельной нам мелко да и тесно...

Петр прошагал из конца в конец по деревне, никем не признанный. Ему так и хотелось, чтобы никто из лахмокурских не ведал о нем, кто он, и чтобы люди не сбежались смотреть на него, как на невидаль. Узнали лахмокуры и уточенские мужики о царском приезде к ним после того, как царев след простыл, а, узнав, не сразу поверили.

Обратно в село Кубенское проехали, миновав Каменный остров. Светлой майской ночью тронулись в Вологду. Вестовой гонец умчался вперед и по велению Петра заказал истопить архиерейскую баню.

На рассвете Петр помылся, попарился жгучим веником, выпил жбан квасу и, не мешкая, поехал в придорожное село Грязовец, где его и свиту ожидали перекладные на Данилово.

Был теплый и ясный николин день. В попутных деревнях справляли миколу милостивого. Воевода, сопровождавший Петра, советовал ему выехать пораньше, пока люди после обедни не упились самодельным зелием и кабацким казенным вином, дабы кто не учинил дурного.

Драчливый народ вокруг Грязовца, пошаливает.

В Грязовце меняли лошадей.

Около питейной избы у земского целовальника толпился народ, но, пока не проехал царь, кабак не открывали. Народ от церкви и от закрытого кабака кинулся с двух сторон к дому старосты. Туда подъехали царь и его спутники.

Петр поздравил людей с праздником. Грязовчане в ответ гаркнули «ура».

– Давай поторапливай ездовых, – бросил Петр воеводе, – а сам возвращайся в Вологду.

Кого-то из лихих ямщиков царь спросил:

– Как по-твоему, за четыре часа до Данилова доскачем?

– Доскакать-то можно, да дорога мостовая, ухабистая, пожалуй, душу из тебя, государь, вытрясет, да и от карет и телег колеса растеряем...

– А вы что такие невеселые, молчуны? – обратился государь к толпе. – Николин день, а вы как воды в рот набрали?

– Наберешь, коль кабак на замке.

– Целовальник, почему не отпираешь?

– В честь проезда вашего царского величества.

– Какая же в том честь?

– Чтоб не перепились и потасовок не учинили.

– Давай-ка им, горожанам, бочку водки на казенный счет выкати, да поскорей. Подай им чарки, и ковши, и манерки, и всякую посудину... Пусть пьют за мое здоровье.

– Ур-ра!..

– Спасибо царскому величеству!..

– Что ж, мужички, про вас такая недобрая слава, будто вы из вологодских самые драчливые?

– Что правда, то правда, батюшка-царь, бывает, за волосье и потаскаемся, и на кулачки сойдемся, а то и колышками лупим друг дружку. Однако до ножей и топоришек не касаемся.

– Еще бы в ножи! Этого недоставало, чтобы и в топоры? Разве можно убийствовать? Убьете человека, а человек тот мог быть солдатом, слугой царю. За смерть – Казнь непременная!..

– До того не доходим. Уголовства не помним с той поры, как при вашем батюшке, Алексее Михайловиче, баба Аграпёнка своего мужа с соседкой застала и топориком его насмерть тюкнула.

– И как же она за это ответила? – спросил Петр.

– Весьма строго. Так строго, что и другим неповадно будет.

– Казнили бабу?

– Не то чтоб казнили, хуже ей было, – стал докладывать Петру староста. – Из разбойного приказу по царскому указу приехал сюды вологодский губной староста Кузька Панов и приказал ту Аграпёнку за убивство мужа в землю живьем закопать по самую голову. Зарыли ее так в канун рождества. Морозище! Она, бедная, и плачет в ревет. И стража никого к ней близко не подпускает. А она просит помиловать ее и в монастырь постричь – грех замаливать. Нас тут, ваше царское величество, сыскалось десять грамотеев, да тридцать неграмотных, да поп, и состряпали вашему батюшке слезницу о выкапывании из земли обреченной на смерть. Послали просьбу в Москву скорым ходом...

– Чем же кончилось? – перебивая старосту, спросил царь.

– А худо кончилось: ответа от вашего батюшки не пришло. Аграпёнка скончалась...

В это время из кабака, помогая целовальнику, мужики подкатили к толпе бочку водки. Петру и его спутникам подвели лошадей во всей самолучшей упряжке.

– Будьте разумны, не упивайтесь. Пейте за мое здоровье и за свое: знайте, что царю вашему и Руси много солдат понадобится. Так выпейте и за будущих служивых, за своих земляков. Ибо без войны нам не обойтись никак.

Петр пригубил чарку, подав пример своей свите и грязовчанам. Затем под крики «ура» сел в карету. Вслед за верховым стражником тройка с его величеством понеслась во весь лошадиный дух на московский тракт...

Об этом первом посещении Вологодчины Петром сохранились переходящие из поколения в поколение устные рассказы.

Результаты поездки Петра 1 на Кубенку

Сам великий государь был недоволен поездкой на Кубенское озеро, и его придворный дьяк умолчал о ней в своих записях. Но однажды Петр, как бы мимоходом, обмолвился в предисловии к «Морскому регламенту»:

«Несколько лет исполнял я свою охоту на озере Переяславском, наконец оно стало для меня тесно; ездил я на Кубенское озеро: оно было слишком мелко. Тогда я решился видеть прямо море и просить позволения у матери съездить к Архангельску; многократно возбраняла она мне столь опасный путь, но, видя великое желание мое и неотменную охоту, нехотя согласилась, взяв с меня обещание в море не ходить, а посмотреть на него только с берега...»

Да еще была обмолвка о пребывании Петра на Кубенском озере, втиснутая в «Краткое описание блаженных дел великого государя, императора Петра Великого, самодержца всероссийского, собранное через недостойный труд последнейшего раба Петра Крекшина дворянина Великого Новгорода», якобы Петр пробыл на Кубенском озере два месяца. Но такой длительный срок невероятен. Петр дорожил своим временем. Два месяца на Кубенском озере делать ему было нечего...

Развитие Петром 1 российского флота и северных территорий. Оглавление.

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.