Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Поездка Петра 1 в Вологду, Архангельск, Холмогоры

Какими бы делами Петр ни увлекался, в тот год его не покидала мысль о поездке в Архангельск. Ему хотелось посмотреть на торговлю с иноземными купцами, побывать на Белом море, а там будет видно, что предпринимать в дальнейшем. На этот раз о предстоящем путешествии Петра заблаговременно были извещены в Вологде воевода и архиепископ, а главное, в ту зиму в Вологде построили для петровской свиты новые карбасы-струги, вместительные и удобные в дальнем пути.

4 июля 1693 года, после изрядного пиршества, устроенного Лефортом, Петр сухим путем выехал из Москвы в Вологду.

Поездка в Архангельск затеяна не шутейная. И хотя Лефорт писал своему брату в Женеву, что его царское величество едет в Архангельск развлекаться, однако меньше всего интересовали Петра развлечения. Развлекаться Петр любил, но дела государственные были превыше всего.

Свита составилась немалая – сто человек. И припасов дорожных требовалось изрядное количество, так что на пути к Вологде в определенных ямских местах сгонялись в избытке подводы.

Приезд Петра 1 в Вологду

Прибыл Петр в Вологду из Москвы на четвертые сутки. В свите государевой находились деятельные помощники Петра – князья Голицын, Салтыков, Щербатов, Львов, генерал Лефорт, думный дворянин Чемоданов, постельничий Головкин, близкие стольники царя князь Ромодановский и Бутурлин, тесть Петра – боярин Федор Лопухин, думный дьяк – любимец государя Никита Зотов, доктор Захар фон-дер-Гульст, крестовый поп Петр Васильев с певчими, два карла – Ермошка и Тимошка, да сорок стрельцов охраны, а во главе их полковник Сергеев, обожаемый Петром за верную службу и за то, что четыре года назад он ухитрился изловить изменника, смутьяна и вора Федьку Шакловитого.

Вологда приготовилась ко встрече. Гончий нарочный Кирилл Бегичев прискакал из Ярославля в Вологду с оповещением о царском выезде. А боярский сын Сидорко Никитин успел доставить в живом виде шекснинской стерляди, а другой боярский сын Данило Разварин съездил на Кубенское озеро и привез полный карбас нельмы. Знали вологодские отцы города и духовные лица, что путь к сердцу высочайших особ пролегает через желудок. Потому гостеприимные хозяева и преуспели в этом. Разумеется, был звон и краткое молебствие, а потом пир горой с музыкой и шутовством. Сколько чего было съедено и выпито и сколько денег израсходовано, все это вологодские писцы-стряпчие тщательно, до полушки записали. Никто только не догадался, да и едва ли это было возможно, проследить и записать в книге каждый шаг деятельного царя.

Город Вологда
Город Вологда

Петр, в мундире сержанта Преображенского полка, подвыпивший, но умом трезвый, с охраной и с одним своим секретарем, ходил по Вологде. Был он на Козлене, где проложены переходы по улицам и переулкам дощатые на козлах. Там жили мастера канатного дела, прядильщики. Петр интересовался их промыслом, хвалил за трудолюбие и прочность канатов. (Спустя годы он вспомнил о вологодских мастеровых людях и затребовал от архангельского вице-губернатора Ладыженского сто пятьдесят вологодских прядильщиков на два года на Канатный двор.)

У торговцев железными гвоздями Петр выспрашивал, кто, где кует гвозди и сколько этого добра в продажу поступает. Увидев кованые ножи, с которыми и на медведя пойти не страшно, Петр велел секретарю записать для памяти:

– Такой товар нам для войска нужен, помнить – заказ Строганову...

Испробовал Петр на сверлении сосновых тесин буравы, спросил купца, чья работа, и, узнав, что тех же Строгановых, сказал:

– Надобно в Архангельске и на Холмогорах разведать, посылает ли Строганов такой добрый товар к морю?

– Не изволь беспокоиться, царь-батюшка, – отвечал купец. – Строгановы не прозевают. Они везде поспевают – и в Соли Вычегодской, и в Архангельске, и по ту сторону Каменного Пояса...

– А все-таки, секретарь, пиши, ножи, гвозди, буравы и всякую железную поковку брать у Строганова...

Хвалились вологодские купцы своей верностью государю, готовностью служить ему, как служил Ивану Грозному первый русский посол в Англии, вологодский житель Непея,

В Вологде многое напоминало Петру о пребывании здесь Грозного. И незастывшие воспоминания, и легенды, церковные строения тех времен, и незаконченные стены, и рвы крепостные – всё свидетельствовало о делах непоседливого, сурового и деятельного царя. Вспомнив о верной службе вологжанина Непеи Грозному, Петр подыскал на севере подходящего торгового человека Ивана Саватеева и отправил его в Китай с большим торгом и доверительными грамотами. И как впоследствии оказалось, не ошибся Петр. Иван Саватеев за одну весьма длительную поездку в Китай, от обоюдно выгодной торговли, порадовал Петра огромной прибылью в 223 550 рублей. В то время такая сумма составила одну четырнадцатую часть всех доходов государства...

За четыре дня пребывания в Вологде Петр сумел осмотреть все достойное его внимания: мастерские, торговые ряды и склады товаров, строительство речных судов во Фрязинове и Турундаеве.

Шесть больших карбасов под свиту, седьмой государев отчалили от Соборной горки и тронулись на веслах в дальний путь. Как и положено было, колокольный звон, пушечная пальба и крики горожан продолжались, пока царский караван не скрылся на повороте за церковью Федора Стратилата, за деревней Кобылино.

Петр знал, что большие и безотлагательные дела начнутся после этой поездки.

Как-никак Архангельск – единственный выход в мир, в море, за океан, в Европу. В этом портовом городе нет пока военных кораблей, а злобный сосед швед, чего доброго, от угроз может перейти к действиям. Да и сам Петр не чужд мысли найти для своей огромной страны выход и в Черное море, и на Балтику. Но для этого требуется время – преобразовать армию и создать свой флот – торговый, а наипаче того – военный...

Сразу за Вологдой начались заливные луга, за ними бесконечные леса. Чем дальше по реке от города, тем ближе подступали к берегам леса и стояли непроходимой стеной.

Длинные летние дни сменялись здесь короткими белыми ночами. Вот уже проехали Шуйское село на Сухоне, принадлежавшее тогда ростовскому митрополиту. И Наремы, и Дороватку проехали. Видел Петр, как на речных пристанях строились барки для вологодских, устюжских и сольвычегодских купцов. Видел и прикидывал в уме, что вологодские работные люди всегда ему по первой надобности могут пригодиться, если начата строить флот не для малых рек, а для больших дел, для процветания России.

Около Тотьмы облюбовали место для отдыха. Пристали к берегу. Сменили вологодских гребцов на тотемских, а вологодских отпустили восвояси...

Для царя раскинули шатер на лугу. И с тех пор это место люди стали называть «Царев луг». В одном месте, на большом плоском камне, торчавшем из воды, Петр устроил для себя и свиты обед, и этот камень назвали тотмичи «Царский стол».

Петр услышал от крестьян, что пригородный луг они называют «виселками».

– Пошто так называете?

Старики пояснили:

– Давно-давно, когда еще нас не было, Грозный-царь ставил тут виселицы и творил волю свою над виноватыми...

– В чем же они перед ним провинились?

– Не угодили, царь-батюшка, не угодили, а в чем – поди знай...

В Тотьме царь побывал в монастыре и на соляных монастырских варницах, вытаскивал из глубокого колодца бадью с соляным раствором, и ему, молодому силачу, труд солевара показался нелегким.

Надо полагать, Тотьма и окружающая ее глушь не особенно полюбились Петру. Недаром, спустя три с половиной года, он отправил сюда на воеводство своего опального тестя, боярина Федора Лопухина, а его дочери, первой супруге, Евдокии Федоровне, нашлось местечко в здешнем монастыре.

Между Тотьмой и Великим Устюгом петровские суда шли медленно, с опасением, как бы не разбиться на каменистых порогах, на быстрине изворотливой реки. В тех опасных местах самые завлекательные, красивые берега. Но если кормчий станет любоваться разноцветными, изгибистыми слоями отвесных берегов, возвышающихся над шальной рекой, то не миновать судну гибели.

Сохранилась легенда: на Сухоне, в местности, называемой Опоки, кормчий, управлявший петровским судном, показался царю нерасторопным. Петр глядел-глядел на него, рассердился, схватил его в охапку и сбросил в воду. Кормчий не кинулся к берегу, а поплыл по течению рядом с царским судном и из воды подавал «команду» Петру, взявшемуся за руль:

– Правей, правей! Тут камни... Возьми влево! Дуй прямо! Опять левей, расшибешься, царь-батюшка. Катись прямо! Опять сверни!.. Вот так!..

И когда прошли в Опоках каменистые переборы, кормчий вылез на берег против какой-то деревушки. Петр смилостивился, взял его снова к себе на карбас и сказал:

– Молодец! Любишь и бережешь своего государя, дарю тебе за твое радение вон ту деревню. Отныне она твоя!

Существует и другое начало у этого предания: будто бы Петр спросил одного из провожатых местных мужиков:

– Отчего бедно живет народ в ваших деревнях?

– Оттого, что подать тяжела...

Петру такой ответ не понравился. Он столкнул мужика в воду, а тот поплыл за кормой и указывал, как надо править, дабы не разбиться о камни.

В отдаленные от нас времена многое из того любопытного, что происходило около Петра, хранилось в памяти, превращалось в предания и со временем попадало в книги...

За Опоками Петр облюбовал доброе место. Знатные путешественники устроили ночной привал. Развели костры, раскинули полотняные шатры. Отмахивались от комаров, пили, ели и веселились.

Хороши сухонские берега, но их с собою в Москву не возьмешь. Как тут не задержаться, как не полюбоваться вдосталь...

Гребцы и кормчие, причалив карбасы за корневища сосен, коштовались отдельно, и всем им было дано по чарке водки.

А как напились, так заиграли в самодельные свистульки, сделанные тут же из ивовой коры с берестяными раструбами, и запели песни простецкие, заунывные, одним только жителям присухонских мест известные:

...Станем, братцы, на Устюге день дневать,

А сегодняшнюю ночь будем тут коротать.

На высоком, на береге сухонском,

Ночь скоротаем во сосновом бору,

Во густом лесу, под деревьями,

Под кудрявыми, да дремучими.

Нам постелюшка – мать сыра-земля,

Изголовьице – кочки мшистые,

Одеялами – ветры буйные,

Обмываньице – частый дождичек,

Утираньице – шелкова трава,

Охранитель наш – родной батюшка –

Светел месяц, по небу гуляющий.

Родна матушка – солнце ярое,

Молода жена – заря светлая...

По нраву Петру были такие песни. Желал бы за песни угостить гребцов и лоцманов, выдать им еще по чарочке, но как знать: угожи ли во хмелю эти простоватые, себе на уме, северные мужики? И после таких песен ему уже не хотелось глядеть на дурашливые представления двух карлов, которые ловко кувыркались, ездили верхом друг на дружке да строили нелепые рожи. Это разве утеха царю, думающему о больших и важных делах?..

Наутро, с восходом солнца, петровский караван продолжал путь. Начались деревни, частые, рыбацкие. Урожайные ржаные поля, стога убранного сена, коровьи стада, табуны лошадей. Жизнь обычная, простая, небогатая, но и нетребовательная – деревенская жизнь.

В одном месте, около деревни Чертенино, внимание Петра привлек огромный камень с трещиной посредине, а из трещины ключом била вода, стекавшая в Сухону. Петр велел замедлить ход карбаса, приблизился к камню, осмотрел его со всех сторон и сказал:

– Чудо природы! И как же вода проистекает из камня, если рядом песок да щебень и пробиться ей легче, нежели сквозь такую щель?..

Кормчий, устюжанин, с присущим ему простодушием пояснил:

– Да, государь, камень этот – чертово чудо. У нас про то все знают. Черта звали Васькой, и камень этот так зовется... Однажды в предутреннюю пору катил черт камень, хотел в Сухоне проход запереть, дабы наш хлеб в Архангельск не увозили. А тут как раз петухи запели, перестал черт катить камень, со злости хрястнул его лапищей, треснул камень, и вода пошла...

– Бывает ли такое, – нахмурясь, отозвался Петр на эту небылицу. – Выдумщик народ, он и из бывальщины басню сплетет... И басню былью сделает...

Приезд Петра 1 в Устюг

В Устюге государь удивился множеству церквей, стоявших в ряд по берегу Сухоны.

Весь, всеми своими помыслами Петр был устремлен к Архангельску. Однако историей Великого Устюга и делами воеводы Андрея Измайлова он заинтересовался. Воевода показался нерасторопен. Петр решил заменить его. В том же году принял воеводство на Устюге Петр Андреевич Толстой – один из приближенных Петра.

Будучи в Устюге только две ночи и один день, Петр предпочел находиться не у воеводы, а в доме торгового гостя – купца Василия Грудцына. Тут ему было привольно и побеседовать о делах торговых полезно.

Вечером Василий Грудцын созвал гостей.

В числе их был протопоп Успенского собора. Он прихватил из ризницы рукописную книжицу «Устюжский летописный свод», чтобы показать царю и поведать ему о некоторых давних событиях Великого Устюга, а главное, хотелось добиться протопопу царского соизволения на признание иконы богоматери «Одигитрии» чудотворной. Улучив подходящее время, протопоп урывками начал читать выдержки из «Свода» об Устюге.

У Петра, и само собой у гостей, навострились уши послушать историю города.

– «В лето семь тысяч одиннадцатое от сотворения мира, от рождества же Христова тысяча пятьсот третье, немцы приходили на Псков... Того же лета князь великий посылал ратью устюжан да двинян стеречь Иван-город от немцев... Того лета в Устюге посаду погорело много. Четыре церкви сгорело».

– «В лето семь тысяч двадцать третье, – продолжал протопоп, – стояла сила устюжская заставою на стороже на Оке-реке, на Усть-Угры реки от Орды... Того же лета на Устюге бысть знамение: ...пред иконою «Одигитрии» во алтаре за престолом, божьим изволением, свеча сама загореся, а на заутрене от той же иконы миро идяше...» И дальше протопоп по памяти добавил:

– И еще по два лета солнце гибло и тьма бысть велика, а единожды солнце погибе, за три сажени человека в лице не видети. Страх был велик. Но во единый час бог дал свет и людие паки возвеселились...

Перелистнув исчерченные скорописью страницы свода, протопоп продолжил чтение избранных мест:

– «В лето семь тысяч первое, на Устюге в монастыре у Преображения, от иконы шло миро у Спаса из грудей, и тако же у Моисея и у Ильи... А в лето семь тысяч двадцать четвертое, на Устюге в егорьев день, Сухона шла вельми грозно, лед город стер, весь посад обрыло, и много дворов покосило, много людям беды починило, и жита и добра истопило, и много соли вологодской истопило. А через месяц бысть чудо – от трех икон миро идяше... В лета же семь тысяч шестьдесят пятое и шестое и семьдесят девятое был голод на Устюге и мор: пихту ели и траву, и стерво, и многие люди мерли, скажут, – двенадцать тысячей, а попов осталось в Устюге на посаде шесть...»

Петр приустал слушать протопопово чтение и посоветовал ему снять список с летописного «Свода» и прислать в Холмогоры архиепископу Афанасию в библиотеку. Затем спросил протопопа:

– Давно ли с икон не истекает «чудесное» миро?

– Давно, великий государь, давно. Грешны, великий государь...

– Не ведаю, сколь вы грешны. Уж коли других чудес нет, так и это не чудо. Нам знать о той доводилось из монастырских иных примеров. Ежели у иконы потереть поверху сухим гарным маслом, то от зажженной свечи масло растает и будет проистекать. Чудо ли?.. Рассуди!.. Однако божья мать «Одигитрия» по сие время втуне обретается, якобы не признанная, да поставь ее в иконостас и пусть почитают... Нет канона? Сочини, на то ты и пастырь!..

Под утро, после гостьбы у торгового и богатого человека, Петр удалился спать на свой карбас и повелел причалиться к противоположному берегу, подальше от людских любознательных глаз.

Спал он недолго. Колокольный звон к заутрене разбудил его. В церковь идти с похмелья не захотел. Выпил за единый дух стакан любимой анисовки, наглухо закрылся одеялом – не спится. Из церкви, через открытые окна, над притихшей Сухоной неслось пение соборного хора.

– Слаженно поют! – удивился царь, прислушиваясь. – И бас чей-то здоров, и дискант зело приятен. Узнайте, чьи там голоса наилучшие. В Москве им место...

Приближенные доложили Петру, что это горожанин Федька Шапошников и его чадо Петруха горланят. У них самые сильные голоса на весь Устюг.

– Забрать и отправить в Москву!.. – приказал Петр.

Кончилось пение. Потом наступило в храме безмолвие. Но когда протодьякон начал читать Евангелие от Луки, каждое слово четко и напевно через Сухону-реку доносилось до другого берега.

– Вот так глотка! На всю Ивановскую хватит, и в Замоскворечье учуют. Как ему имя?

– Михаило, по прозвищу Сурна, – подсказали Петру слуги.

– Запишите и его в Москву, в Кремль на службу. И с чего у него этакий голосище? Узнайте, пьет ли сильно? Или еще с чего?..

Вскоре опять доложили Петру:

– Сурна человек трезвых правил, для голосу же к торжественному часу десяток сырых яиц глотает.

– Вот крокодил! – хохоча, отозвался Петр. – Все равно отправить его в Москву!..

В полдень Петр и его спутники, торжественно провожаемые, отбыли из Устюга.

Ямские старосты Михаило Губин и Ванька Скорняков чуть не прослезились, когда подсчитали все расходы на встречу и проводы государя. За: наем Кормщиков и гребцов, за якоря и прочие припасы в плавании уплачено было пятьсот пятнадцать рублей три алтына и одна денежка... По тем временам сумма немалая, если пуд хлеба стоил не дороже пятака. Оплатит ли новый воевода такие траты, да и как к нему подступишься? – вот что беспокоило ямских старост. Ведь хозяин всему государь. С царя разве взыщешь?..

От соединения Сухоны с Югом-рекой образовалась Малая Двина. Через шестьдесят верст Малая Двина столкнулась с быстрой Вычегдой, повернула на север и стала Северной Двиной – рекой могучей, просторной. Здесь легко плыть по течению, по ровным, широким плесам между отлогих лесных берегов. Кормщики распустили паруса, и карбасы стройно, один за другим, пустились в путь. Через неделю приблизились к Холмогорам.

Передний царский карбас свернул с Двины в протоку, называемую Ровдогорской, за ним остальные шесть.

Тринадцать пушек столетней давности, поставленные в ряд на бревенчатом холмогорском обрубе, салютовали троекратно.

Холмогорцы поднесли царю хлеб-соль и подвели ему в дар двух самых матерых быков холмогорской породы. Разумеется, не без подсказа архиепископа Афанасия. Тот знал, что следует подарить царю. Петр поблагодарил горожан и сказал:

– Быков надобно спровадить в Москву, ради разведения такого племя...

После обеда у воеводы, осмотрев архиерейский огород и ветряную мельницу, Петр до полуночи, с немногими из приближенных, выезжал на Двину любоваться рекой и полуночным закатом солнца. На берегах Курополки и Двины, на заливных лугах, стояли во множестве стога. Запах скошенной травы, тихая погода на реке, светлая ночь – закат с восходом в одной заре сходятся – все это было по душе Петру. Посмотрел государь на карманные часы, размером с добрую репу, время, если по-московски считать, то почти ночь, а тут солнце нырнуло в двинское плесо и уже снова всходит, золотит лучами скошенную луговину. Неведомый край стал как-то близок и люб Петру. Недаром он сюда так стремился! Еще день-два, и он своими ненасытными глазами увидит желанное море.

Ах, Архангельск, ты единственный Город – с большой буквы Город. Не потому ли тебе такое почтение среди других городов, что держава Российская здесь располагает выходом в океан и в чужие земли?

Для великой страны тесноват и труден, отнюдь не парадный, но все же выход в мир.

Петр возвращался с прогулки.

Визит Петра 1 в Холмогоры

Около Холмогор за изгородью в поскотине отдыхало стадо коров. Глухо побрякивали железные ботала-колокольцы, висевшие на коровьих шеях. И первые петухи известили о приближении здешнего утра. Спутники провожали Петра на отдых к дому воеводы. Его поддерживал заподруки князь Борис Голицын. По сторонам и позади вышагивала надежная стража.

Кое-кто из проснувшихся холмогорцев там и тут стал появляться на улице – одни с граблями и косами, другие с веслами на плечах, третьи со снастью рыбацкой. Завидев Петра, они тишком да бочком, стороной да обходом, с глаз долой начинали прятаться за углами дворов.

– Зачем вы царя пугаетесь, зачем за углы прячетесь? Эх, вы! Заугольники. А еще потомки вольных новгородцев называетесь... – проворчал, глядя на них, Петр.

Остановив какого-то старика, спросил:

– Почему эти люди бегут прочь от меня и прячутся за углы?

Старик упал на колени. Петр взял его за плечо, приподнял.

– А оттого они и прячутся, царь-батюшка, что их предки были беглые новгородцы. При Грозном-царе ото всяких немилостей сюда сбежали. Боятся вашего величества, как бы вы их за прадедов отвечать не заставили.

– Ступай, старче, вразуми их, скажи им: бывало, сам Грозный-царь говаривал: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Они за своих предков не ответчики.

Так об этом сообщает предание.

Холмогорских жителей с той поры долгое время прозывали заугольниками. Они на это не обижались и даже гордились, что царь Петр их так «окрестил».

Провожаемый колокольным звоном и грохотом тринадцати медных пушек, Петр покинул Холмогоры и 30 июля прибыл в Архангельск.

Еще со времен царствования Ивана Грозного на севере, в Холмогорах и Архангельске, заведена была торговля с иноземными купцами. Контроль над провозом заграничных товаров и таможенные сборы, поставленные нерачительно и неумело, не являлись препятствием для иноземной контрабанды.

Алексей Михайлович, видя от такого непорядка великие убытки русскому купечеству и казне, догадался усилить в Архангельске таможенный контроль, дозволив иностранцам приходить на Двину с моря только через Березовское устье. Из боязни, что на Архангельск и Кольский уезд (нынешнюю Мурманскую область) могут напасть шведы или датчане, царь некоторое время держал в Архангельске наготове около трех тысяч стрельцов.

За несколько десятилетий до воцарения Петра, при Алексее Михайловиче, в Архангельске был построен, подобный нерушимой крепости, Гостиный двор. В Заонежье для охраны русских границ поставлен город Олонец.

К приезду царя между городом и Соломбалой, на Двине, против устья реки Кузнечихи, на Мосееве острове был построен небольшой домик[1]. В отличие от других городских изб, домик Петра назывался «царскими светлицами» видимо потому, что в нем было десять окон стеклянных, да еще семь малых слюдяных.

Место для светлиц было выбрано весьма удобное: на виду у города, окруженное со всех сторон водой, безопасное для Петра от злоумышленников. Кроме того, все приходящие иноземные суда не минуют этого острова. В то лето 1693 года, как никогда еще не бывало, пришло в Архангельск из-за границы сорок торговых кораблей.

Позаботились в Архангельске и о том, чтобы Петр мог путешествовать по морю на своем корабле. К его приезду около Мосеева острова стояла новая яхта «Святой Петр», вооруженная двенадцатью пушками.

Как ни хороши были светлицы, но Петр сразу же устроился на корабле и намеревался вскоре отправиться в Соловки. Однако с этим намерением пришлось ему повременить: Соловецкий монастырь с монахами на месте стоит, а иноземные корабли приходят и уходят.

Петр остался в Архангельске. Хаживал он в Гостиный двор, наблюдал, как голландские и английские, датские и норвежские купцы – все именуемые просто «немцами» – сбывают свои заморские товары и закупают у русских промышленников и купцов смолу, ворвань, меха, зерно, сало, рыбный клей и пеньку.

Летняя ярмарка была в полном разгаре. Петр участвовал в торговых сделках и убедился, что для лучшего, более выгодного торга с иностранцами надобно иметь свой торговый флот и чтобы вся торговля с заграницей проходила под надзором государя и от его имени.

Бывал Петр гостем в Архангельской «немецкой слободе», где к тому времени числилось двадцать девять домов, принадлежавших английским, голландским и другим купцам.

Вместо поездки в Соловки Петр на своей яхте отправился сопровождать в море иноземные корабли, уходившие с товарами, закупленными в Архангельске.

Торговые суда находились под охраной конвойного военного корабля, которым командовал голландец Иолле Иоллес. Петр следил за ходом кораблей, учился искусству вождения судна под парусами, а у таких опытных моряков, как голландцы и англичане, учиться было чему; тем более что Петр впервые оказался на настоящем корабле, впервые увидел море. Он так увлекся путешествием, что ушел за триста миль от Архангельска и вернулся в город лишь на пятый день.

Сухим путем московские нарочные доставили Петру письма от матери, Наталии Кирилловны, от супруги Евдокии Федоровны и от наследника Алексея, которому было тогда три с половиной года.

Все письма были писаны одним почерком, под диктовку, кем-то из придворных грамотеев.

Наталия Кирилловна, беспокоясь за сына, продиктовала: «Свету моему, радости моей, паче живота моего возлюбленному, драгому моему. Здравствуй, радость моя, царь Петр Алексеевич, на множество лет! А мы, радость наша, живы. О том, свет мой, радость моя, сокрушаюсь, что тебя, света моего, не вижу... Прошу у тебя, света своего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам не мешкав. Ей, свет мой, несносная мне печаль, что ты, радость, в дальнем таком пути. Буди над тобою, свет мой, милость божия...»

В таком же духе, по подсказу бабушки, писано тем же почерком письмо от царевича:

«Превеликому Государю моему, батюшке. Здравствуй, радость мой батюшка, царь Петр Алексеевич, на множество лет! Сынишка твой, Алешка, благословения от тебя, света своего радости, прошу. А я, радость мой государь, при милости государыни своей бабушки царицы Наталии Кирилловны в добром здравии. Пожалуй, радость наша, к нам, государь, не замешкав; ради того радость мой государь, у тебя милости прошу, что вижу государыню свою бабушку в печали. Не покручинься, радость мой государь, что худо письмишко: еще, государь, не выучился. За сим, государь мой радость батюшка, благословения прошу».

Супруга Евдокия Федоровна прислала два письма в Архангельск, оба схожие, и ни в котором из них не обмолвилась о Петровой матушке, Наталии Кирилловне, так же как и матушка обошла молчанием невестку. Две царицы, чувствовалось, жили не в ладах. Мать любила, жалела Петра, а супруга, под влиянием своего отца, Федора Лопухина, и боярства, таила неприязнь к мужу за его непоседливость, за стремление преобразовать Россию.

Матери своей Петр писал неоднократно ласковые сыновьи слова. Супруге не благоволил. Это заметно из следующего письма Евдокии Федоровны:

«Предражайшему моему государю, свету радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой батюшка, на множество лет! Прошу у тебя, свет мой, милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши, свет мой, о здоровье своем, чтоб мне, бедной, в печалях своих порадоваться. Как ты, свет мой, изволил пойтить и ко мне не пожаловать, не отписал о здоровье ни единой строчки. Только я, бедная, на свете бессчастная, что не пожалуешь не пишешь о здоровье своем. Не презри, свет мой, моего прошения... Отпиши, радость моя, ко мне, как ко мне изволишь быть. А спросить изволишь милостью своею обо мне, и я с Алешенькою жива». Письмо подписано – «Ж. т. Ду», что не трудно понять – «жена твоя Дуня».

Визит Петра 1 в Архангельск

Подобные письма, поступавшие от родных из Москвы, не разжалобили Петра. После выхода в море он задержался в Архангельске еще на шесть недель.

И это было вполне естественно: царь приехал не на мимолетную прогулку, не ради прохлаждения и собственного удовольствия. Он изучал торговлю с иноземцами и приходил к выводу – надо без промедления начинать, и давно было надо строить свой торговый флот. Столько кораблей в Архангельске, и ни одного под русским флагом. Удивлялся Петр, как и почему его «тишайший» батюшка Алексей Михайлович не догадался своим торговым флотом и строгими указами оградить русских купцов от притеснения иноземными коммерсантами. А ведь и тогда уже были жалобы, да еще какие.

Слышал Петр от архангельских купцов, как когда-то иностранцы пресекали первые попытки русских проникнуть со своими товарами за границу. Ему показывали горестную грамоту о неудачной попытке одного ярославского купца, отважившегося завести за морем торговлю пушниной. А в той жалобе было подробно сказано:

«И проехав он Онтон их Немецкие три земли, и они немцы, сговоряся о том за одно, у него Онтона ничего не купили ни на один рубль, и он Онтон из Немецкие земли поехал на их Немецких кораблях, с ними немцы вместе, к Архангельскому городу; и как он Онтон приехал из-за моря к Архангельскому городу; и у него Онтона те же немцы его товары, соболи и лисицы купили у него большою ценою. И московского государства торговые люди, которые в то время были на ярманке, немцам начали говорить: какая то правда, что Государя нашего торговый человек заехал с товары в ваше Государство, и вы у него сговорясь товару не купили, и его мало с голоду не поморили, и торговали у него в своей земле соболи и лисицы самою дешевою ценою, и здеся купили большою ценою. И немцы, Государь, говорили: для того у Онтона Лаптева товару не купили, чтоб иным русским торговым людем ездить в наши Государства не повадно; а только в наших Государствах русские люди учнуть торговать, так же как мы у вас, и мы все станем без промыслов, так же оскудеем, как и вы торговые люди».

Петр слушал купцов, читал их жалобы, а купцы, отнюдь не преувеличивая, говорили:

– Не изволь, царское величество, нас в обиду давать иноземцам, раскуси немецкий умысел. Они хотят нас заставить только лаптями торговать на нашей земле, а мы и поболе можем... и промыслишко, и корабли свои надобны. Вон Баженины начали, а на их глядя другие тоже начнут. Мы твоя опора, царь-государь, а ты наша милость. Мужики выносливы, безобидны. Твой царский разум, наши деньги в обороте да мужицкие руки при деле, и мы – горы свернем...

Царь верил купцам. Он загостился в Архангельске и свое платье сержанта Преображенского полка нередко менял то на купеческий кафтан, то на матросскую куртку.

Сопровождаемый помощниками, он появлялся на иностранных кораблях, пришедших с промышленными товарами – сукном, шелковыми тканями и всякой галантереей.

Петр заключал кондиции на доставку русских товаров к будущему лету, заказывал англичанам и голландцам то, что потребно Москве. Чаще всего он посещал в Архангельске Большой гостиный двор. Это каменное здание на берегу Двины строилось шестнадцать лет. Архитектура не слишком хитрая, если за проект двум зодчим было уплачено при царе Алексее Михайловиче двадцать четыре алтына, или семьдесят две копейки! И поныне служит это здание, не нуждаясь в ремонте и переустройстве. Два этажа. Стены толщиной в два аршина. В окружности оно когда-то занимало более версты. В свое время, с шестью башнями, с бойницами, валом и оградой, это торговое и складское строение было надежной крепостью. Здесь производились купчие сделки между русскими купцами и приезжими из-за моря.

Кроме этого, международного гостиного торга, в городе был обычный, ярмарочный базар. Сюда местные жители, пинежане, онежане, мезенцы и приезжие из более дальних мест, свозили дешевые товары – предметы своего изделия: меховую одежду и обувь, деревянную, берестяную и глиняную посуду. Продавали скот, рыбу. Черносошные, с государевой земли люди отдавали себя в наем на всякие нелегкие поморские промыслы – соль вываривать, зверя бить, рыбу ловить, лес валить и пилить – одним словом, на любое трудное дело, к чему испокон веков привык русский человек.

Между прочих важных дел, Петр бывал и на этом рынке. Одно из преданий повествует о том, как Петр зашел на карбас к холмогорскому гончару и нечаянно с мостков грохнулся на горшки и перебил их немало. Мужик ахнул, почесал затылок и загоревал:

– Вот те и выручка!

– А много ли было выручки? – спросил царь.

– Да теперь не много, а было бы алтын на сорок.

Петр, к удивлению мужика, подал ему золотой червонец и сказал:

– Торгуй и разживайся, да меня лихом не поминай...

В те времена против Гостиного двора Северная Двина была не столь широка, как в наши дни. Кегостровский левый берег находился в треть версты от правого, городского берега. На левом берегу стояла тогда деревянная церковь Ильи Пророка. Петр заходил к обедне в эту церковь и пел на клиросе. Теперь тем самым местом, где находилась церковь, проходят морские корабли. Так за четверть тысячелетия расширилась река...

В этот свой первый приезд в Архангельск Петр приказал воеводе Апраксину начать строить верфь в Соломбале и заложить первый торговый корабль. Второй корабль – фрегат и сорок к нему пушек – Петр повелел приобрести за границей. За это дело взялся амстердамский бургомистр Николай Витсен, известный путешественник-исследователь.

Витсен в 1687 году, за шесть лет до приезда Петра в Архангельск, объехав Северную часть Сибири, составил ее описание и карту азиатского Севера. Свои труды он посвятил российским государям, чем и снискал доверие Петра.

Введение Петром 1 нового календаря

Поездка на север оказалась весьма полезной.

Петр был доволен и предвидел в недалеком будущем большие торговые и строительные дела в Архангельске. Гражданская власть, возглавленная воеводой Апраксиным, и духовная власть во главе с архиепископом Афанасием казались Петру в надежных руках деловых и преданных ему людей.

В этом он не ошибся.

Афанасию Петр подарил карбас, в котором прибыл из Вологды, и рессорную карету «Берлин».

В старину на Руси новый год начинался не 1 января, а 1 сентября, годы исчислялись якобы от сотворения мира.

Впоследствии Петр заменил календарь, и новый год с тех пор в России стали считать с 1 января.

Быть может, из непочтения к «действу Нового лета», то есть к новогоднему празднику, отмечавшемуся 1 сентября, в Архангельске Петр не пошел к обедне, где справлял службу сам архиепископ Афанасий. Однако это архиепископа ничуть не смутило. Отслужив обедню, Афанасий поехал разыскивать Петра, дабы поздравить его с Новым годом. Знал владыка, где надо было искать молодого государя, предпочитавшего в тот день веселие церковной службе. И как повествует один из летописцев: «Архиепископ застал государя... в доме у вдовы иноземки Володимеровой. Великий государь преосвященного архиепископа милостивым своим словом любительно жаловал и из своих государских рук жаловал преосвященного водкою. Сего 1 числа день был благополучный».

За несколько дней до отъезда Петра и его свиты из Архангельска одно за другим в вечернюю пору устраивались пиршества. Петр не возбранял ни себе, ни своим спутникам пить сколько заблагорассудится. Угощал каждый раз водкой и архиепископа. Тот, к удовольствию государя, пил, но плясать отказывался, говоря:

– Пусть карлы да скоморохи пляшут, а сказано есть: скоморох попу не товарищ...

Несколько раз, к удивлению горожан, в Архангельске, по царевой выдумке, над Двиной и городом вспыхивали огненные потехи – иллюминации и инсценировки взрыва кораблей.

В последний вечер, переезжая от Кегострова Двину вместе с архиепископом, Петр заметил огромную белуху и с острогой в руках, стоя на носу карбаса, охотился за ней, но удачи не было.

Отпустив большую часть своей свиты и попа с певчими сухим путем, через Шенкурск и Вологду, в Москву, Петр с малым числом приближенных отправился в Холмогоры. Здесь, нагрузив карбас съестными припасами и гостинцами, закупленными у иностранцев, он отправился в село Вавчугу, в гости к братьям Бажениным – купцам и лесопромышленникам.

С братьями Бажениными, Осипом и Федором, Петр неоднократно встречался во время своего пребывания в Архангельске, беседовал с ними о корабельном строении, о торговле пиленым лесом с заграницей. Понравились ему братья деловитыми рассуждениями и благими намерениями.

Раньше, еще до приезда в Архангельск, Петр знал о них, заочно: десять лет назад – в 1683 году – от имени его и брата Ивана Алексеевича была отправлена Бажениным большая грамота в защиту их от монастырских притязателей, намеревавшихся оттягать принадлежавшие Бажениным земли.

Пытался также один иноземец – переводчик Посольского приказа Крафт – урвать себе баженинские земли и леса около Вавчуги. Крафт имел от царя привилегию на устройство пильных и мукомольных ветряных и водяных мельниц и намеревался стать монополистом по этой части на всей Руси. Но тяжбу против Бажениных не выиграл. Петр предпочел иноземцу своих русских купцов.

Было бы несправедливо считать, что Баженины – первые кораблестроители русского торгового флота на Севере. Кораблестроение на Севере началось еще задолго до них.

Напомним, что в первый приезд в Архангельск Петру был двадцать один год, а назначенному им новому архангелогородскому воеводе Федору Апраксину – двадцать два. Многое из того, что они услышали в гостях у Бажениных, было для них диковинным открытием. В застольных и душевных беседах они узнали от Бажениных, что род этих богатых купцов происходит от новгородцев – засельников беломорского Севера. И что в былые времена новгородцы и вологодцы, ставшие поморами, артельно строили суда, которые уже тогда ходили до Груманта. Длиной те суда были в одиннадцать саженей, груза могли брать двенадцать тысяч пудов, назывались они лодьями и ходили в поветерь и супротив ветра быстрей иноземных.

По типу лодьи строились еще меньшие суда – кочи и раньшины. А корпуса у них яйцевидной формы, способные избегать крушений во льдах. Узнал Петр из разговора с Федором и Осипом Бажениными о многих смекалках выносливых поморов, что они карты мореплавания сами составляют, по звездам с пути не сбиваются, а по луне точно определяют время и размеры приливов и отливов.

А что касается иноземцев, приходящих на своих кораблях на Север, то они «открывают» уже давным-давно открытые и освоенные поморами острова и проливы и называют по-своему то ли из невежества, то ли захватить хотят. Так, Вайгач голландцы нарекли Новой Голландией, Югорский Шар наименовали Насаусским проливом. Услышав от Осипа Баженина о том, что шведский дипломат по легкомысленной милости князя Воротынского скопировал карту Сибири и ее северных окраин, Петр воспрянул.

– Когда же сие было? – спросил он Баженина.

– Давно, еще при вашем покойном батюшке, в году шестьдесят девятом.

– Ну, я за то не ответчик. За содейство всяким «шпигам» у меня не будет потачки!.. Голова долой!..

Наутро после похмелки, с остатком свиты, Петр отправился по Двине до селения Копачева, а дальше сухим путем через Шенкурск на Вологду.

Развитие Петром 1 российского флота и северных территорий. Оглавление.

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.