Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Отражение нападения шведов на Архангельск

25 июня 1701 года, поздно вечером, к острову Мудьюгу подошла шведская эскадра в составе четырех крупных кораблей, двух фрегатов и одной яхты. Береговая охрана, выполнявшая обязанность таможенных контролеров, запросила сигналами:

– Чьи корабли и зачем идут в Архангельск?

С кораблей ответили:

– Английские и голландские, идем с товарами и за товарами...

Рано утром 26 июня караульный начальник, капитан Крыков, с прапорщиком, писарем, двумя толмачами и семнадцатью солдатами на сторожевой лодке прибыли к одному из кораблей и высадились на палубу для осмотра. Шведские солдаты, спрятанные в засаде, вмиг выскочили с ружьями наперевес, и вся команда капитана Крыкова, не подозревавшая такого подвоха, оказалась в плену.

Шведские корабли в Архангельске
Шведские корабли в Архангельске

Такая удача окрылила шведского вице-адмирала Шееблада.

Он приказал всех пленных запереть в трюме на одном из больших фрегатов, и только одного из толмачей – Дмитрия Борисова – да еще ранее захваченного на взморье монастырского послушника Ивана Рябова оставить при себе в качестве проводников к городу.

Четыре линейных шведских корабля с десантными силами остались на рейде около острова Мудьюг. Два фрегата и одна яхта, вооруженные пушками, направились Березовским устьем к Архангельску.

На их пути находился еще один заградительный пункт, состоявший из солдат Гайдуцкого полка. Сам полковой голова Григорий Животовский, взяв на лодку тринадцать солдат и четырех гребцов, приблизился к одному из шведских фрегатов и уже намеревался подняться на палубу... Шведы хотели повторить удавшийся им в то утро обман. Но кто-то из русских солдат заметил в пушечную амбразуру скрытых на корабле вооруженных людей и сказал об этом Животовскому.

– Скорей к берегу! – распорядился тот.

Гребцы нажали на весла. Шведы начали по ним пальбу из пушек и ружей. Отстреливались и солдаты Животовского. Один из них, Огжеев, застрелил капитана на фрегате, но и сам упал под пулями замертво.

В команде Животовского оказалось пять убитых и семь раненых. Кое-как солдаты добрались в продырявленной лодке до мелководья. Оставив убитых и захватив с собою раненых, в том числе и самого Животовского, они, укрываясь в прибрежном кустарнике, направились к строившейся Новодвинской крепости, дабы как можно скорей предупредить своих об опасности.

Между тем медленно, как бы ощупью, яхта и два шведских фрегата двигались узким проходом к Архангельску, приближаясь к месту, обставленному батареями.

Иван Рябов и толмач Дмитрий Борисов поняли, к чему может привести их вынужденная услуга врагу. Нет страшнее и позорнее слова – измена. Измена Родине, гибель своих братьев и торжество злобных и беспощадных неприятелей. И тогда, перекрестясь, послушник Иван Рябов сказал Борисову:

– Не печалуйся, брат, двум смертям не бывать, одной не миновать.

– Твоя правда, – отозвался Борисов, – давай не посрамим себя.

На полном ходу хорошо сработал руль в руках кормчего Ивана Рябова. Как только фрегат поравнялся с батареями Новодвинской крепости, Рябов навел его на мель. За фрегатом стала на мель, и яхта. Шедший позади фрегат шведы задержали, бросив якорь. Тут же на палубе были поставлены на расстрел русские герои Рябов и Борисов. Рябов упал раненый, притворился убитым и весь в крови лежал под трупом товарища.

На двинском берегу, на стройке крепости, находился тогда стольник Сильвестр Иевлев. Он заменил раненого Животовского и возглавил оборону. По его команде был открыт пушечный и ружейный огонь. Меткими выстрелами оба корабля, стоявшие на мели, были повреждены. У фрегата, находившегося в отдалении, пушечным ядром сорвало руль. И этот вражеский корабль оказался в опасности быть захваченным.

Шведы отстреливались. Перестрелка продолжалась полсуток.

Были убитые и раненые с той и другой стороны. Пользуясь замешательством на фрегате, Рябов, улучив удобную минуту, бросился с корабля вплавь. Несмотря на раны и обстрел, он благополучно выбрался на берег.

Увидев свое безвыходное положение, шведы стали в шлюпках перебираться на фрегат, не попавший на мель.

Поврежденный руль они заменили рулем от судна, брошенного рыбаками. Тогда Сильвестр приказал солдатам захватить оставленные неприятелем фрегат и яхту и вести пальбу из пушек, брошенных шведами. Одно из орудий оказалось заряженным дважды. От выстрела вспыхнул на корме запас пороха. Корму фрегата оторвало. Взрывом убило семь русских солдат, одиннадцать ранило.

Захватив с собою убитых и раненых, шведы отступили на уцелевшем фрегате к Мудьюгу, где стояли четыре больших корабля с десантными войсками.

Повторить нападение на Архангельск вице-адмирал Шееблад не осмелился. «И тогда был у них, супостатов, на кораблях великий плач и сетование, по известию после от них русских выходцев, и то было знатно по убитых у них начальных людях во время бою с государевыми ратными людьми» – так сообщал вскорости об этом архиепископ Афанасий в Москву.

На всех парусах шведская эскадра уходила в море. Архангельск, не имея военного флота, мог только обороняться.

Преследование шведам не угрожало. Поэтому они могли еще «повоевать» с мирным населением приморских деревень.

Капитана Крыкова и шесть солдат, захваченных на Мудьюге, увезли в Швецию. Остальных пленников шведы высадили на пустынный берег на произвол судьбы...

Петр, получив из Архангельска известие об отражении шведов, распорядился выдать награды: офицерам по десять рублей, солдатам по одному рублю каждому.

Апраксину, сообщая о победе архангелогородцев, он писал: «Зело чудесно, что отразили злобнейших шведов». Петр поблагодарил за распорядительность и воеводу Прозоровского. Но если разобраться в событиях, то окажется, что воевода, трус, тщеславный корыстолюбец и жестокий несправедливец, вовсе не заслуживал царской милости.

Во время боя со шведами Прозоровский находился в Мурманском устье Двины, всего в четырех верстах от Новодвинской крепости. Но, услышав пушечную пальбу и узнав о приходе шведских кораблей, поспешил не к месту боя, а в Архангельск – за двадцать верст, подальше от беды. Когда дело кончилось победой, Прозоровский, сообщая государю о захвате двух шведских судов, не обмолвился ни словом о Сильвестре Иевлеве, умолчал также и о героизме Ивана Рябова. Больше и хуже того – Ивану Рябову воевода учинил допрос:

– Как ты попал в кормчие к шведам?

– Застигли в лодке у острова Сосновца.

– А почему был на море? Ведь указом запрещено всем в нынешнее лето выходить, дабы не нарваться на шведов.

– Не знал я про указ...

– Двадцать ударов плетьми за это!

– Помилуй, господине, я, верой-правдой служа государю, посадил шведский корабль на мелкое место...

– Не перечить мне, воеводе! Наказать телесно, и в тюрьму!..

Так заслуживший своим подвигом добрую славу в веках самоотверженный простолюдин Иван Рябов оказался в тюремном застенке и томился в одиночестве на хлебе с водой целый год...

Не постеснялся воевода Прозоровский опозорить и честное имя стольника Сильвестра Иевлева.

Отразив нападение шведов, Сильвестр оставался на своем месте у строительства Новодвинской крепости, послал воеводе цидулю о том, что два неприятельских корабля взяты, шведы побиты, и как доказательство победы Сильвестр отправил воеводе шведское знамя с фрегата.

В том же письме просил он у воеводы пороху, ядер и служилых людей на всякий случай, а равно принять у него, Сильвестра, захваченные шведские суда.

Воевода прислал солдат из городского полка во главе с Меркуровым и двадцать пушек. Но только на третий день после боя приехал сам к Новодвинской крепости.

Добродушный и наивно доверчивый Сильвестр встретил воеводу с полной уверенностью в том, что он, воевода, будет порадован исходом боя со шведами. Сильвестр начал было ему докладывать о событиях. Но воевода закричал на него, угрожая расправой.

– За что? – изумился перепуганный Иевлев.

– За то, что не суйся не в свое дело! Ты приставлен крепость строить, а не командовать!..

– Господин воевода, некому, кроме меня, было за это дело браться. Меркуров с солдатами в городе пребывал. Животовский, раненный в обе руки, не дотащился к бою. Пришлось мне. Мои работные люди струхнули, солдаты без своего головы тоже растерялись. А два шведских судна на мели супротив нас с орудией, третье подальше, но тоже действует. Взял я в руки копье и говорю мужикам: «Кто побежит трусом, заколю. Я струшу – бейте меня». Солдатам сказал: «Помните крестное целование государю, не бойтесь ничего!» И почали мы палить из пушек и ружей, а потом и на корабли ихние, кто вброд, кто на лодках, наскочили. Полсуток бились, а от вас из городу никакой помоги. Помилуйте, господин воевода...

Но Прозоровский был неумолим. Обложив бранью Сильвестра в присутствии инженера Резена и других иноземцев, он стал допрашивать стольника:

– Зачем ты, пес этакий, в Холмогоры преосвященному Афанасию отослал ведомость про битву со шведами? Кто тебя просил об этом?

– А просил меня об этом сам владыка. Написал ему правду сущую, то же, что и тебе, воеводе.

Прозоровский вскипел диким гневом, не мог продолжать допрос, стал рукоприкладствовать. Сначала бил Иевлева кулаками, потом плашмя шпагой, разбил ему голову и стал пинать. Никто из присутствующих не посмел за Сильвестра заступиться. Против самодура-воеводы все оказались бессильны. Кое-как поднялся Сильвестр на ноги, вытер кровь на лице и, пошатываясь, попятился к выходу. Уходя, сказал с упреком Прозоровскому:

– Грех и преступление взял ты на себя, воевода. Нет такого начальника, над которым бы не было еще начальника. Над тобой царь, над царем бог. Бог видит злодеяние твое, а царь узнает всю правду. И зачем ты меня избил? Пошто велел истязать и бросить в тюрьму Рябова?..

Едва Иевлев переступил порог, безудержный Прозоровский приказал своему казначею Гришке Алексееву схватить его и притащить волоком в комендантскую избу. Там приспешники воеводы порвали на Иевлеве одежду, свалили на пол, сели ему на ноги и на голову и уже принесли батоги добивать и без того изувеченного страдальца. Только робость быть в ответе перед царем заставила Прозоровского оставить в живых стольника – строителя Новодвинской крепости. Несколько часов Иевлев просидел под арестом и, как только освободился, поехал в Холмогоры к Афанасию. Там со всеми подробностями в Архиерейском приказе он описал, как под его командой солдаты и мужики отбили шведов и как это боевое событие воспринял воевода, «наградив» его, стольника, увечьем, а Ивана Рябова тюрьмой.

Следует полагать, что любимец Петра Афанасий, архиепископ холмогорский и важеский, не замедлил сообщить Петру (или же Головкину) точные сведения об отражении шведов от Архангельска и о самоуправстве воеводы.

Иевлев остался на своем месте. Прозоровского отозвали. Воеводой в Архангельск Петр назначил стольника Ржевского Василия Андреевича.

О приходе шведов и о том, как и где они разбойничали по пути к Архангельску, дознавались и после того, как они были отбиты и ушли, не осмелившись повторить нападение. Сведениями о шведских хитростях и повадках интересовался воевода. Добывал разные вести о них и архиепископ Афанасий. В Холмогорах, на Ваге и в Приморье у архиепископа всюду были свои архиерейские деревни, а в них крестьянские души, рыболовы, звероловы, хлеборобы, лесорубы и строители.

Богатые, благоустроенные дома у архиепископа Афанасия были в Шенкурске, Архангельске, и главный, со всем штатом прислуги, – в Холмогорах. Было при нем в епархиальном управлении ни мало ни много свыше сотни всякого служебного персонала: казначей, судья – устроитель духовных дел, дьяки и подьячие, просфорники, чашники, мельники, конюшенные, келейники, швецы и закройщики, стряпчий для тайных сношений с Москвой, караульщики и даже часоводец, следивший за точным временем.

Жил архиепископ на широкую ногу. Когда построил новый себе дом в Холмогорах, то на новоселье пригласил тысячу человек гостей, разумеется с приношениями, чем сторицею и окупил все затраты на пиршество.

Архиепископ на Севере был самовластным богом в трех лицах: он лицо духовное, в его ведении церкви и монастыри; он и помещик, владелец земельных угодий, рыбных ловель, солеварен и крестьянских душ; он и купец – владелец семи торговых лавок в Архангельске. И в довершение всего, царь Петр ему благоволит. Одно плохо: стар Афанасий. Жизнь человеческая не беспредельна, а жить ему оставалось не больше года после этих тревожных в Архангельске дней...

Однажды осенью 1701 года, когда впечатления от наскока шведской эскадры еще не успели превратиться в воспоминания, в Холмогоры с моря, с архиерейской тони, пришел карбас с семгой. На этом карбасе холмогорцы доставили к архиепископу на допрос наемного рыбака, уроженца Кемского городка Ивашку Вожеватого, который, как оказалось с его слов, побывал в плену у тех шведов, что ходили на Архангельск.

Приняв от владыки благословение и поцеловав его пожелтевшую, с темными прожилками руку, Ивашка Вожеватый поклялся перед крестом и Евангелием, что на вопросы Афанасия, под запись подьячего, расскажет о своих печальных похождениях все без утайки.

– Ну, говори, чадо, не робея и не путая, как ты к шведам попал, что видел, что чуял и как ты уцелел и обратно к своим воротился?

Допрос был учинен в палате архиерейского дома. Борзописец дьяк стоял за аналоем. Гусиное перо в руке, другое за ухом. Развернутый склеенный столбец голландской бумаги, спускавшийся к полу по мере того как отвечал Ивашка на расспросы Афанасия, быстро покрывался мелкими строчками скорописи:

– Был я, владыко, по найму покручеником[3] на промыслах от Соловецкого монастыря. За старшего у нас был Андрюха Белоусов. Пошли на четырех судах шестнадцать мужиков треску промышлять. Удачи не было. Рыбин этак с тысячу насушили. Разе это лов? Жалость одна. Овчина выделки не стоит. А потом мы скопом надумали надувать ветрием паруса в сторону Святого Носа к Лопским берегам. Наловили на ярусы пудов двадцать палтусины. Разе и это лов? Малость. Пошли дальше в море. Сотенку пудиков наловили. Это уже другое дело! – повеселев, воскликнул Ивашка, позабыв, что совсем не это интересует архиепископа.

– Ты мне о шведах, о шведах поведай, – стал направлять Афанасий рассказчика.

– Можно. Вот я до этих свейских воров и добираюсь: пошли мы в третьи разы за палтусом подальше – глядь, а в то утрие с моря идут прямо на нас суды.

– Сколько их было?–спросил архиепископ.

– На нас шло одно яхтенное, а остатние шесть далече были. Подходит яхта, Швед по-русски и спрашивает: «Есть продажная рыба?» – «Есть, – отвечаем ему, – покупайте». Мы думали, то судно торговое. А там солдаты с ружьями да саблями. Зачалились они к нашему судну, заскочили к нам и давай над головами саблями махать. Что поделаешь супротив ратных? Взяли они нас в полон восьмерых. Суда наши разграбили, все добро забрали, и рыбу уловную, и бочонки с квасом, и всю посуду, и снасти. Суденышки наши прорубили до негодности и в море пустили. Остатние наши восемь артельщиков на двух карбасах спаслись от полону, ударились к берегу и ушли в горы, шведам не достались...

– Били вас, измывались над вами вороги?

– Бить не били, – отвечал Ивашка на вопрос Афанасия, – не стану врать, но толкали и пинали. Что было – то было. Пояса нам обрезали, ножи и огниво с трутоношами забрали, кресты, у кого серебряные, поснимали, медных не тронули. А потом всех восьмерых под караул к себе в трюм затолкали, и мы тут весьма загоревали...

– Кто у них капитан, каков он видом?

– Начальной человек на той свейской яхте был племянник тому самому генералу, что управлял всеми пришлыми воровскими кораблями на Белом море. Возрасту среднего. Сухопарый, волосы чужие, прикладные, под шляпой. Кафтан темно-вишневый, башмаки немецкие.

– Как ты узнал, что он генералов племянник?

– А вот как, – охотно отвечал Афанасию Ивашка Вожеватый, – того же дня яхтенный начальник бросил якорь, снял с яхты бот, нагрузил палтусом, чтобы свезти на фрегат к дяде своему – генералу, а меня, да еще полоненника Данилку Вахрамеева в гребцы взял. Вот приезжаем к генералу на большой корабль, не знаю поименно ни того, ни другого. Узнал генерал, что люди с двух наших карбасов ушли на берег, осатанел совсем, освирепел и зверем набросился на племянника, да немецкими матерными словами его покрыл всяко, и сказал: «Ты же подал через тех беглецов весть русским, что мы здесь на море...» – и затопал ногами и палтус от него не взял. Брань генералову мы с Данилкой слышали, тот Данилка свейский язык, худо ли хорошо ли, знает, где брань, где доброе слово понять может.

– Еще чего слышали с Даниилом тем от шведского генерала?

– Меня он не выспрашивал, а с Данилкой разговор имел строгий. Вынул генерал оголенную саблю, да так с саблей в руке и стал допрашивать Данилу Вахрамеева. Со страху, не потерять чтобы головы, Данилка генералу ответ держал на все расспросы, что он, Данилка, Кемского уезду Пудожемской волости, и что рыбачит-промышляет, и неких свейских людей поименно знает: Полонестера из Кариберы да ихнего протопопа. Тогда генерал саблю в ножны спрятал и стал спрашивать Данилку, сколь верст от Кеми до свейского рубежа, далеко ли устье кемское от городка Кемского. Да где самое ближнее расстояние от Соловецких островов до берега...

– Правильно ли отвечал тот Данилка или ложно генералу? – спросил, хмурясь, архиепископ.

– Ответы его генерал сверял с картой. И был Данилкой доволен.

– Дурак! Негодный человек тот, кто врагу правду открывает. Неприятеля должно заблуждать, сбивать с толку... Что же дальше? – поворчав, спросил Афанасий. – Припоминай, чадо, припоминай.

– Генерал отвалил Данилке табаку, вина дал выпить три малых посудинки и по-свейски спросил: «Хочешь, русак, на Русь?» Данилка благодарно повергся ему в ноги.

– Каковы те корабли шведские, на коих тебе быть довелось?

– По моему разумению, яхты на ходу скорые, а большие, те ходом потише будут. На большом генеральском корабле пушек много, на верхних полубаках сплошь кругом всего корабля. А на яхте, на которую нас полонили, пушек с двадцать... Людей на большом корабле человек с два ста будет. Люди не ровные: и худородные и матерые есть. Одеты в суконную одежду, в зеленую и лазоревую, в рукавицах...

– И то добро, что вас, ротозеев, в Швецию не увезли и не загубили.

– Вашими молитвами, владыко, не загубили. А сказали нам ложно, что ихние другие корабли торговые, и выпроводили всех нас к берегу, к наволоку, что повыше Старцевой горы, и пошли мы на двух остатних судах к Терскому берегу с вестью к жителям, чтоб они шведов остерегались. Да многие не убереглись. На обратном ходе от Архангельска стали пакостить шведы, пожгли Куйское Усолье, Пялицу спалили. Корельского монастыря ладью сожгли и человек сорок в полон забрали. Про их судьбу не слышал...

– Ладно, ступай с богом, пробирайся в свой Кемский городок. Поди-ка, родные о тебе молятся, то ли за здравие, то ли за упокой, порадуй их, – сказал архиепископ, поднимаясь с кресла и опираясь на длинный архиерейский посох.

– Не спешу, владыко, я в Соломбале к одному рыбаку нанялся на зимний подледный лов: шесть рыбин ему, седьмая мне. Бог милует – добыча будет...

В ту осень и зиму усиленно продолжалось строительство Новодвинской крепости. Не прерывались работы и на Соломбальской верфи. Строились новые корабли в Вавчуге у братьев Бажениных. Были восстановлены фрегат и яхта, отбитые у шведов.

Афанасий, помимо воеводы, сообщил Петру о ходе дел в Архангельске и своем участии: «Сверх прежней своей отдачи поставил к строению крепости 55 сажен трехаршинных (кубических) камени бутового, да 200000 кирпичу обжигают, а как обожжен будет, к тому строению повелю поставить без мешкоты...»

Надо было спешить. В Архангельске и в европейских городах ходил слух, что в будущем, 1702 году шведы с большей силой нагрянут на Север России, на порт Архангельский.

Развитие Петром 1 российского флота и северных территорий. Оглавление.

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.