Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Типография Яна Тессинга при Петре 1

В конце семнадцатого века, когда торговля России с заграницей увеличивалась, в Вологде был в известности купец-иноземец Фридрих Тессинг. В Архангельске в летнее время иногда подвизался его младший брат Ян Тессинг, который, встречаясь с Петром, вел с ним переговоры, добиваясь выгод при закупке в Архангельске мачтового леса.

Во время поездки «Великого посольства» по странам Европы в 1697 – 1698 годах царь Петр под псевдонимом Петра Михайлова не мог долго таиться. Скоро его распознали в свите Лефорта, и люди торговые и промышленные стали обращаться к Петру Михайлову, как к лицу главенствующему.

В Амстердаме Ян Тессинг, приметив, что Петр стремится сделать Россию страной грамотной и просвещенной, а книгами – главным средством образования – Россия крайне бедна, предложил Петру создать славянскую типографию и на выгодных для России условиях печатать светские книги.

Предложение Яна Тессинга печатать в Амстердаме «земные и морские картины или чертежи, листы и всякие книги о земных и морских ратных людях, о математике, архитектуре, городовом строении и иные художественные книги» пришлось по душе Петру.

Книг, в ту пору печатавшихся в первозданной типографии Москвы, а также по заказам – в Киеве и Могилеве, явно недоставало. Петр охотно принял предложение Яна Тессинга снабжать Россию литературой, оговорив при этом соответствующие, приемлемые для обеих сторон условия.

Монопольная концессия книгопечатания предоставлялась Тессингу на пятнадцать лет. Всем другим иноземцам запрещалось печатать и ввозить в Россию книги под угрозой штрафа 1000 ефимков. Причем треть штрафа должна была принадлежать Тессингу, две остальные – казне. Пошлина с книгоиздателя – восемь денег с рубля. Печатание церковных книг Тессингу не дозволялось. Распространение книг, прежде всех городов, производить в Архангельске, а нераспроданное количество экземпляров направлять в Москву и другие города, уведомляя об этом Посольский приказ.

Заключая контракт, Ян Тессинг понимал, что выгоды ему от книжной монополии не предвидится: в неграмотной России не так много найдется покупателей на светскую книгу. Но ему хотелось оказать любезность русскому царю, жаждущему просвещения себе и своему народу. Он рассчитывал, что Петр в долгу не останется и соблаговолит дать привилегии торговому дому братьев Тессингов в других коммерческих делах в России.

Русский царь проникся уважением и доверием к Тессингу еще и за то, что тот оказывал в Амстердаме русскому путешествующему посольству помощь в закупках и отправках в Архангельск корабельного оборудования.

Тессинг в делах коммерческих был не промах. Он не стал ожидать от Петра официальной грамоты, а, поверив его нерушимому царскому слову, приступил к делу.

Илья Копиевский – польский украинец – переводил книги, готовя их к набору славянскими литерами, отлитыми в друкарне (типографии) Тессинга.

Печатались первые книги и поступали в Архангельск. К февралю 1700 года в московском Посольском приказе была тщательно составлена жалованная грамота. Изготовление ее потребовало немало времени, потому что Петр был всегда перегружен делами и потому что грамоте для иноземца Тессинга надо было придать такой художественный вид, дабы чувствовали в Амстердаме, что русские канцеляристы не лыком шиты, имеют склонность к искусствам, умеют показать свое мастерство, коль дело касается интересов державы. Наверно, и поныне в Амстердаме у потомков Яна Тессинга бережно хранится пожалованная Петром Великим грамота на право печатания и распространения в России светских книг.

Большой, удлиненный лист пергамента. Поля (или каймы) разрисованы позолотой, серебром и яркими красками. В заглавии герб – двуглавый орел и 25 других гербов областей, подвластных царю. Печать на золоченом шнуре. В грамоте сказано, что печатанные Тессингом книги и карты должны служить к славе русского государя и к общей народной пользе и прибытку и чтобы не было в них какого-либо понижения царского величества чести...

С того времени как Ян Тессинг приступил к изданию книг для России, прошло пять лет. Книги ежегодно поступали в Архангельск. Продавались в городе и шли из Архангельска дальше – в Вологду, Сольвычегодск, Великий Устюг, в Москву.

Летом 1702 года, в третий приезд Петра в Архангельск, перед походом с Беломорья к Онежскому озеру, пока изыскивались пути и строилась знаменитая «государева дорога» и возводились стены Новодвинской крепости, государь с небольшой свитой то в легкой коляске по пыльным бревенчатым мостовым, то крупно и быстро шагая по зыбким дощатым тротуарам, каждодневно, на виду у горожан, метался по городу. Его запросто могли видеть разговаривающим с приезжими и местными купцами и простолюдинами. Бывал царь на пильных мельницах Бармина, на салотопном дворе Саванцаева, в каменной городской крепости, проверяя в башнях пушки, заходил и в губернскую канцелярию, и даже в тюрьму гарнизонную и на гауптвахту. Везде хотелось ему побывать, все своими глазами увидеть – и как свайником берега Двины укрепляются, и как все чаще и чаще приходят суда иноземные с товарами. Больше всего привлекала его торговая площадь, большой базар вдоль берега Двины в самом центре города, там, где у берега и на рейде во множестве стояли свои – архангельские, устюжские, вологодские и вычегодские речные суда, а за ними большие трехмачтовые торговые заморские корабли и сопровождавшие их суда конвоиры.

Любо было Петру видеть, как бойко идет торг между русскими купцами и иноземцами. По сути, это был товарообмен с применением в расчетах денежных исчислений, в переводах на рубли, талеры и «ефимки». Начинались даже доверительные расчеты по векселям.

Встречался в то лето Петр и с амстердамским купцом, братом книжного издателя, Фридрихом Тессингом.

Довольный закупкой в Архангельске леса, смолы, пеньки и льна для канатного дела, Фридрих Тессинг жаловался Петру, что книги, изданные его братом Яном, распродаются крайне медленно, что кроме пошлины – восемь денег с рубля – он охотно платит еще пятак с каждого вырученного рубля парням из воеводской канцелярии, которые в неурочное время торгуют книгами в разнос по избам и на торговой площади.

– Я смотрел и читал все печатанные книги и чертежи, пришедшие из Амстердама. Весьма одобряю, – похвально отозвался Петр. – Они моим подданным познаний прибавят. Но книги товар такой, что сразу его не продашь. Книжки читать – не в лодыжки играть, пока не всяк умеет. Сам знаю: чем больше будет грамотных, тем меньше – дураков. Печатать будем и впредь. На убытки пойдем, но будем. Ущерб окупится знаниями. Почин дороже денег.

Да, это был первый почин Петра, его первые благонамеренные шаги – через светскую книгу дать образование русским людям. Царь, побывавший в разных странах Европы, убедился, что на одних церковных книгах далеко не уедешь.

В Гостином дворе на берегу Двины, против наплавного моста, Петр не раз примечал, как нерасторопно велась торговля книгами.

– Негоже так торговать, – говорил Петр приказчикам Тессинга, – коль здесь, в Городе, не продаются долго, отсылайте в Москву. Повелю Посольскому приказу взвалить покупку и продажу книг на все купеческие плечи. А кое-кого и спрошу при случае: а что они, купчины да дворяне, познали из новых книг? Доберусь до лентяев, пристыжу!..

От Фридриха Тессинга Петр узнал, что его брат Ян Тессинг в прошлом году умер и дело с изданием книг для России приостановилось по той причине, что переводчик Копиевский сразу после смерти Яна Тессинга стал пользоваться услугами другого амстердамского издателя Авраама Бремана.

– Царство небесное вашему доброму Яну, – ответил на это Петр. – Что ж, пусть и в друкарне Бремана печатают. Откуда бы вода ни лилась, лишь бы на нашу мельницу...

В один из воскресных дней, после обедни, Петр с Меншиковым вышли на Кегострове из Ильинской церкви. Позади них – сопровождавшие особы и толпа прихожан. Около церкви, на длинном помосте, где кегостровские бабы торговали кренделями и пряниками-завитушками, Петр приметил парня – рослого, белобрысого детину. Перед ним раскинута рогожа, а на рогоже в порядке разложены знакомые царю амстердамские издания.

– Матерый, добрый молодец, а почему такой парень не в солдатах и не в матросах?

– Сам про то не ведаю, ваше величество, – отвечал парень, не робея перед царем. – Нынче вернулся из Голландии, подьячим служил в посольстве господина Матвеева целых четыре года, а теперь по малому делу в Городе служу, на досуге беру у Тессинга книги, торгую малость выгоды ради...

– Что ж, доброе дело. Стало быть, хорош грамотей, коль в таких книгах толк знаешь и понимаешь.

– Без понятия нельзя, ваше величество. Приходится в толк брать и другим пояснять. Все книги, ваше величество, я прочитал про себя молчком, и вслух родителям читал. И всем советую...

– Покупают? – спросил Петр.

– Бывает, что и покупают, другие скупятся. Так я их добрым складным словом уговариваю, глядишь, и купят. В прошлое воскресение, после обедни, на двенадцать рублев продал. Господин Тессинг мне за то шесть гривен отсчитал...

Во время разговора царя с парнем-книготорговцем люди окружили их со всех сторон.

Парень осмелел и вдруг, невзирая на присутствие самого царя, вошел в свою роль, пронзительно выкрикивая:

– Господа купчики! И прочие горожане! Есть у вас денег излишки, покупайте книжки! Богатства у вас не убудет, а ума-разума прибудет! Вот, повелением самого государя светлейшего и великого царя Петра Алексеевича пущена в свет «История» от создания мира, писанная премудрыми летописцами, тиснутая в Амстердаме для нас, русских, хотящих читати и много познати, о деяниях древних размышляти, рассуждати и в народе проповедати... Кроме истории в книге есть чертеж и размеры сказаны всей земли. Берите за три алтына!..

Кто-то брякнул монетами на ладони, кто-то достал из глубокого кармана кису с деньгами, один за другим потянулись покупать книги.

Петр слегка задел Меншикова локтем и кивнул головой на парня:

– Бойкий, смотри, как орудует. Это, Данилыч, понимать должно. Торговать книжками – не то что пирожками-коврижками. Дело новое, несвычное...

Парень, отсчитав копеечные медяки и серебрушки-алтыны, спрятал выручку в потайной карман кафтана и снова, как бы поторапливая столпившихся около государя архангелогородцев, брал в руки другую, в серой обложке книгу и, показывая ее, голосил:

– А вот, господа хорошие, люди добрые, кто умеет читать, да не умеет считать большими числами, покупайте книгу: «Аритметика, или наука счету, зовомая цифирная», а в оной сказано и показано, как надлежит делать придачу, убавку, умножение и разделение, не токмо славянской кирилицей и арабскими цифрами с присовокуплением таблицы умножения. А опричь всего прочего, в этой книге семнадцать басен с толкованием...

Петр видел: «Аритметику» покупали охотней, нежели «Историю». Эта книга была нужней прочих приказчикам, купцам и скупщикам-барышникам, подрядчикам и десятникам.

Молодой и неробкий книготорговец приглянулся Петру. Он велел Меншикову записать, кто этот парень, кому и где он служит, а потом добавил:

– Из такого молодца умеючи можно деятельную фигуру вылепить.

На вопросы Меншикова парень отчетливо и бойко отвечал:

– Служу подьячим в порту при конторе Посольства голландских штатов, а звать меня Михайло Петров, сын Аврамов. В конторе будни сижу, в воскресные дни, по доброй воле, книгами торгую.

– Счастливо торговать, – уходя, пожелал Петр парию. – Мы еще с тобой повстречаемся. А вы, люди архангельские, не на меня глаза пяльте, а на книги, книги покупайте. Для вас их в Амстердаме печатали, вашего просвещения ради из-за моря везли!.. – И, повернувшись, царь направился к берегу Двины, где в ожидании его стоял нарядный архиерейский баркалон. Толпа, шагая поодаль, провожала его и свиту.

Парень стоял над разложенными книгами и еще решительнее втолковывал кому-то:

– Да оттого книга дешевая, что она не от руки, не соловецкими монахами писана, а тиснением печатана. Вот самая свежая, нынешними кораблями к нам в город доставлена – «Книга учащая морского плавания», а к ней для плавающих по морю архангелогородцев и такую еще добавить надо: «Уготование и толкование ясное и зело изрядное красно образного повертания кругов небесных... с подвигами планет сиречь Солнца, месяца и звезд небесных на пользу и утешение любящим астрономию...».

Весь долгий летний день выстоял Михайло Аврамов на людном месте около деревянной церкви Ильи-пророка, подсчитал выручку, свел концы с концами, по пятаку с рубля выторговал себе в пользу и был весьма доволен торгом.

Оставшиеся от продажи книги – «Краткое собрание Льва Миротворца августейшего греческого кесаря показующее дел воинских обучение», «Притчи Езоповы» и другие – он перевязал бечевкой, вскинул на плечо и по наплавному мосту с Кегострова пошел на правый берег Двины в Гостиный двор сдавать выручку приказчикам торгового дома амстердамских купцов.

Но как ни отрадно было на сердце у Михаила, а он все же задумывался, строя догадки: с какой же это стати он самому царю так понадобился, почему записали его имя? Не в матросы ли хотят забрать? Нет, тут что-то не то!..

Дома Михайло рассказал родителям, как он видел царя и даже отвечал на его расспросы, а царь сказал: «Мы еще с тобой встретимся». К добру это или к худу?..

– Тут и гадать нечего, – уразумел отец Михаилы и обрадованно пояснил: – У государя на толковых людей глаз наметанный, заберет он тебя у нас. Будет тебе, Мишка, мое отцовское благословение – служи государю верой и правдой! А мать – что мать? Она и при добром случае от разлуки с тобой слезами будет умываться...

– Да куда ему! Как пылинка затеряется... Не увидит света белого, – простонала мать.

– Она уже куксится. Полно хныкать! – прикрикнул на нее отец. – Или он один? Да разве наши архангельские где растеряются? Им всякая нелегкость под силу. Не зря нынче его величество сам отбирал крепких парней, здешних и холмогорских, учить за границей делу мореходному по всем правилам. – Старик стал перечислять знакомых ему людей, облюбованных Петром для учения в Голландии: – Андрюшку Пустошкина, Петьку Мелехова, Евдокима Раковцева, Борьку Худякова, Фролку Манилова, Гришку и Яшку Голенищевых, да всех-то десятка три, не меньше, отобрал. А как на корабль садились, с песнями да припляской уезжали. Не дурни, сумеют набраться, чего от них царь хочет. Не зря денежки за дорогу и учение тратятся. И тебе так придется, сын. Не трусь – не робей. Смышленостью тебя бог не обидел. Да будет воля его... Сколько копеек-то нынче зашиб с книжек?

– Не утаю, батя. С лихвой поторговал: присчиталось мне за труд без пяти алтын рубль. Вот они, забирай до копеечки...

В то лето Петр с войском отбыл из Архангельска в Соловки, а потом, через Нюхчу, к Онежскому озеру и на Ладогу.

Не был забыт царем Михайло Аврамов. Отправившись на попутных барках с иноземными приказчиками и товарами по Двине и Сухоне, где-то бурлацкой силой, где-то лошадьми тянули лямку, а когда и под парусами шли, – увидел и познал тогда Михайло, в какой далекой крайности обретается родной Архангельск от Вологды и Москвы.

Сопроводительная грамота в сундучке с хлебными сухарями была бережно завернута в вышитый рукотерник. А на бумаге приказание – быть ему, Михайло Аврамову, в Москве при Оружейной палате дьяком, сведущим в познании книжных и художественных дел...

Оружейная палата в Москве уже в ту пору славилась не только богатейшими сокровищами искусств, но она еще, как рассадник русской культуры, имела мастеровых людей, отличных умельцев, чеканщиков и филигранщиков из Устюга и Сольвычегодска, живописцев-изографов из Вологды, Ярославля, Владимира и Новгорода, литейщиков и оружейников из Тулы...

Восприимчивому архангелогородцу Михайле Аврамову было чему здесь поучиться.

Прошло десять лет с того времени, как, по милости Петра, Аврамов покинул Архангельск и служил дьяком, ведавшим хранилищами единственного в стране музея. За эти годы пребывания в Москве он изучил печатное дело и, видимо, не раз еще был в книжных делах примечен Петром.

Первая типография в Петербурге, повелением Петра, возникла в 1711 году. Для начала она была оборудована одним печатным станом, привезенным из Москвы.

Книги выходили неспешно, с великой осмотрительностью. Директор типографии Михайло Аврамов, как того и ожидал Петр, познал в Оружейной палате и на Печатном дворе все «художества», относящиеся к печатанию. Начитанный и преданный любимому книжному делу, Аврамов, облеченный доверием государя и контролируемый им, приступил к изданию книг.

Аврамов начал свою книжную деятельность с печатания книги, называемой «Краткое изображение процессов или судебных тяжб. Против римскоцесарских и сазонских прав учрежденное».

В январе 1712 года, еще до выхода первой книги в Петербурге, Михайло Аврамов тиснул в одном экземпляре собственные стихи, посвященные прославлению побед Петра. Печатный текст стихов художественно разрисовал гравер Алексей Зубов, работавший при типографии. (Ныне уникальный лист приветственного стихотворения хранится в Русском музее в Ленинграде.) Это были самые первые стихи, посвященные деяниям Петра. Сочинитель Михайло Аврамов, обладавший для своего времени достаточной грамотностью, в стихосложении был не весьма искусен. Держась высокого «штиля» и именуя себя «последним нижайшим рабом», он писал:

Слава богу, обогатившему великую Россию,

Ему же хвала, посетившему славную Ингрию.

Еже в России положи сокровища драгая,

Во Ингрии открыл стези своя благая,

Яко дарова монарха премудрого Петра Первого,

России и Ингрии державца Великого

Он от юности есть о России премудрый рачитель,

Державы своей истинный расширитель...

Дальше, отметив военные заслуги Петра, автор завершил вирши пожеланием:

Да подаст бог творец вашему величеству много жити,

Наследство в таковых же действах узрити.

Позже в отчете за пятнадцать лет книжного дела в Петербурге Михайло Аврамов писал:

«Дело типографское учинено здесь токмо для лучшего обучения русского народа, чего ради и мастеры иноземцы из Риги и Ревеля были высланы, с которыми отправлялись во флоты корабельные и галерные сигнальные книги и листы и прочие гражданские науки и на иностранных языках книги, что ныне и одни российские мастера отправляют; также и пунсонному и словолитному делу из русских людей пунсоны делать и литеры отливать обучались мастерством не хуже иноземцев, а гридорованных дел мастеры и живописцы здесь же в делах тех, а наипаче в рисовании, наилучшую получили науку... И хотя сия типография наиболее для обучения в общую народную пользу российских людей учинена, но к тому же и разных книг и прочих дел по сей 1726 год на 49 528 рублей 3 с половиной копейки напечатала...»

Без повеления Петра и без его предварительного просмотра дозволялось печатать только мелочи – объявления, табели, инструкции, приветственные и поздравительные грамоты, таблицы и копии указов. Книги, а тем более светские книги, требовали пристального и понимающего взгляда.

Аврамов, по сути дела, выполнял роль издателя и цензора. Есть примеры, когда директор типографии, весьма верующий человек, предостерегал от издания «крамольных» книг даже самого государя.

Как-то, отлучаясь на долгое время из Петербурга, Петр позвал к себе Аврамова и передал ему рукопись, переведенную с немецкого Яковом Брюсом.

– Сия вещь – сочинение зело ученого мужа Христиана Гюйгенса, – сказал Петр, – перевел и прислал нам Брюс, речется «Книга мирозрения или мнение о небесно-земных глобусах и их украшениях». Пусть люди ведают, что такое есть мироздание. Печатай одну тысячу и двести экземпляров. Приукрась книгу гравюрами Зубова или другого достойного мастера.

– Будет исполнено, ваше величество. Жаль, вскорости не можно сделать: мелкие делишки тому помехой служат...

– Какие? Назови, – потребовал Петр.

Пригибая пальцы, Аврамов начал перечислять:

– Копия указа о пошлинах с отпуска хлеба да еще книга «Устав воинский о должности генералов...». Есть к печатанию «Грамота Константинопольского патриарха Иеремии о разрешении вкушать мясо во все посты, кроме недели перед причастием»...

– Преважнейший документ! – усмехаясь, перебил Петр директора типографии. – Словно брюхо у нас не ведает того, что ему потребно и здравию полезно. Ладно! Печатай и патриарха, да не осуждают меня попы и подпопки за нарушение постов. Что еще?

– «Юности честное зерцало или показание к житейскому обхождению». Сия книжица на спасов день в продажу выйдет...

– Доброе дело. «Зерцало» надобно весьма и взрослому люду, а недорослям особливо. После «Зерцала» тем же шрифтом печатай Брюсов перевод «Мирозрения». В мое отсутствие кабинет-секретарь Алексей Макаров над тобой голова и советник...

Придя домой, директор типографии разложил на столе рукопись и приступил к чтению. Но чем дальше читал, тем больше дивился и возмущался. Что же такое нехристь Брюс подсунул царю? Да читал ли сам Петр сие богопротивное паскудство?.. А если не читал перевода, тогда мне быть в ответе пред царем и богом...

Было над чем призадуматься первому питерскому книгопечатнику. В «Книге мирозрения», вопреки божьим законам и ветхозаветным церковным прописям, преподносилась читателям гелиоцентрическая система мира Коперника в доступном изложении Гюйгенса, допускалось существование иных миров во вселенной и возможность нахождения жизни, живых организмов на других планетах. Библейская версия о сотворении мира Саваофом в шесть дней подвергалась сокрушительному уничтожению. И надумал тогда Михаиле Аврамов отпечатать не 1200 экземпляров этой книги, как велел ему Петр, а только тридцать... Петр возвратился из-за границы и не в последнюю очередь заинтересовался делами типографии. Аврамов принес ему все отпечатанные экземпляры «Мирозрения» и доложил:

– Ваше величество, не могу, опасаюсь даже хранить в типографии противное богу безумство, переведенное сумасбродом Брюсом. Тиснул тридцать книжиц, не казните меня за это... А ежели угодно милости вашей – печатание можем продолжить.

– Что ж, Михайло, может быть, ты и справедливо судишь: не всякому такую книгу в руки дашь. Но мы не веки вечные должны невеждами быть, когда другие о том давно ведают. Пора и нам заблуждения искоренять из народа. Однако и тридцати книжек пока довольно станет. А как понадобится – прибавку напечатаем...

Семь лет в узких кругах Петербурга читали Брюсов перевод «Космотеороса» Христиана Гюйгенса, изданного Аврамовым. В 1724 году эта книга вышла в Москве. Начиналась она словами: «Во имя Иисусово, аминь» – дабы подобной оговоркой угодить особам духовным...

Служба в должности дьяка Оружейной палаты, а затем – директора первой Петербургской типографии вывела Михаила Аврамова в статские советники. Вращаясь среди привилегированных особ, Аврамов почитался человеком образованным. Он сумел стать зятем любимца Петра кабинет-секретаря Алексея Макарова. Выгодной свадьбой приумножил свои, добытые правдами и неправдами, богатства. Роскошная жизнь в новой столице, избыточные доходы разлагающе подействовали на тридцатилетнего книжника, предавшегося щегольству, пьянству и распутству. Потом он подпал влиянию монахов и духовенства старого уклада и каялся во всех своих прегрешениях, плотских и духовных:

– Из-за проклятых денег, не ведая куда их девать, тратил оные на пьянство и блуд и на прочие безумные дела и злодейства...

Противники Петровы, приверженцы старой веры, сторонники сохранения власти патриарха всея Руси, говорили:

– И пьянство, и блуд, и всякое пресыщение телесное не суть грехи тягчайшие. Кайся и беги от грехов тяжких духовных. Не послушай словеса Феофана Прокоповича, составившего еретическое «Первое учение отрокам»...

В припадке покаяния Аврамов, следуя заветам и поучениям неистового протопопа Аввакума (сожженного в Пустозерске), возомнил себя последователем старообрядчества, каялся и проклинал себя:

– Грешен: языческих писак Овидия и Вергилия с упоением читал... Грешен: исполняя волю царскую, печатал и читал преступную и богомерзкую книгу, переведенную с Коперника, о том, что земля якобы вокруг солнца пляшет... Господи, научи, как искупить мои тягчайшие прегрешения...

И надумал тогда, не без влияния монахов, кающийся книжник Аврамов сочинить свои молитвенные тетрадки, перечеркнуть ими дерзкие поучения нового духовного регламента, составленного при участии Петра архипастырем Прокоповичем.

В этих печатных тетрадках Аврамов тиснул обязательные ко всеобщему изучению тропари и молитвы, десять заповедей, символ веры, псалом пятидесятый и приписал к сборнику: за изучением молитвослова выборными судьями должен соблюдаться контроль над всем народом.

Размножение аврамовских тетрадок с припиской о принудительном всеобщем изучении молитв преследовало цель – отвлечь внимание народа от петровских нововведений и той светской литературы, что стала выходить в Петербурге и Москве. Петр, доверяя Аврамову, не обратил серьезного внимания на его молитвенные тетрадки и не предугадал в них злокозненного подвоха против просветительных деяний Прокоповича.

Пока был жив Петр, книжник Аврамов продолжал возглавлять печатное дело первой, постепенно расширяющейся типографии.

Но скрытая старообрядческая злоба уже клокотала в нем, хотя из боязни царского гнева он хитрил и не решался открыто осуждать Петра за преобразования в православии и общественной жизни.

Отстраненный от своей должности после смерти Петра, кающийся в своих прегрешениях бывший книжник Михайло Аврамов превратился в свирепого, усердного, не по чину и не по разуму, защитника старых порядков. Он стал преподносить императрице Анне Иоанновне проект за проектом о восстановлении нарушенного Петром патриаршества.

Шесть лет находился бывший книжник под следствием и наконец за «жажду аввакумовского подвига, за грубые и предерзостные суждения» угодил в Охотский острог.

В это же время подвергся преследованию и его шурин, когда-то влиятельный кабинет-секретарь его величества вологжанин Алексей Макаров. Заступников у Аврамова не оказалось...

Елизавета Петровна, став царицей, помиловала его и вернула из ссылки как невинную жертву бироновщины. Но не таков оказался искатель аввакумовской славы Аврамов. Снова и снова он стал писать резкие, с аввакумовскими выражениями, письма-проекты против петровских реформ.

– Прилично заградить нечестивые уста, – говорил он, возражая против повторного издания «Книги мирозрения» Гюйгенса и «Разговоров о множестве миров» Фонтенеля.

За противные суждения Аврамов был нещадно расспрашиваем в Тайной канцелярии. Затем несколько лет томился он в застенках Петропавловской крепости, до безумия упорствовал, но не сдавался.

Стойкость Аврамова изумляла начальника Тайной канцелярии Шувалова; последний намеревался отправить его «спасаться» от житейских пороков в отдаленный монастырь. Но опоздал. Бывший книжник петровских времен, изменивший благому книжному делу, арестант Михайло Аврамов умер в тюрьме семидесяти лет от роду...

 

Роль Петра 1 в развитии Севера России

Двадцатилетняя Северная война требовала огромных сил и средств народных. Война отвлекала внимание Петра Первого от больших и малых дел, направленных на преобразование государства. Но и тогда он находил время для забот, не связанных с войной.

По желанию Петра из Голландии, через Архангельск, был выписан в большом количестве крупный рогатый скот. На двинских заливных лугах завелась порода знаменитых коров – холмогорок.

В Вятском уезде, как сообщал об этом историк времени Петра Голиков, крестьяне занимались овцеводством. Тому способствовали обильные пастбища. Узнав об этом, Петр закупил за границей породистых овец, основал в Вятке завод для разведения их и туда же за знатное жалованье выписал немецкого пастуха (зоотехника)...

Многое из задуманного Петром на Севере осталось невыполненным, иногда даже неначатым, а начатое довершалось после его смерти.

Трижды проезжая в Архангельск через торговый город Великий Устюг, Петр каждый раз приходил к мысли, что рано или поздно, но чем скорей – тем лучше, надобно соединить Вычегду с Камой посредством двух рек, текущих от водораздела, – Лопьи, впадающей в Каму, и Усолы, впадающей в Вычегду.

– Много труда понадобится, но ведь и силы мужицкой у нас не занимать стать, – говорил устюжанам царь. – А какая бы выгода была великая купечеству и государству, когда бы сим близким путем пошел сибирский хлеб через Архангельск за море и в города российские!..

– А не грешно ли, ваше царское величество, супротив божьего устроения принуждать реки вспять идти? Как бы не прогневить всевышнего? – сомневались устюжане.

– В добрых делах бог не помеха, – усмехался в ответ Петр, – вредным делам черт помощник. Не мог же бог, строя мир за неделю, все доглядеть. Кое-что в поправках нуждается. Будем исправлять, довершать и – бог нам придет на помощь. А на черта управа всегда найдется...

Мысль Петра о соединении Вычегды с многоводной Камой не была претворена в дело...

В допетровские времена северяне-поморы ради торга с Сибирью и зверобойных промыслов уходили к северо-востоку на ладьях и карбасах, придерживаясь берегов. Ходили они морем до устьев Оби и Енисея. Путь этот занимал в добрую погоду месяц-полтора. Беспрепятственно пробирались к сибирским рекам и иноземные промышленники.

Петр получил в Амстердаме от бургомистра и картографа Николаса Витсена карту «Северо-восточной Татарии» и, беседуя с ним, выспрашивал, что нужно сделать, дабы оградить проникновение иноземцев в Сибирь. Из беседы с Витсеном он заключил, что временные летние стражи не в состоянии нести контрольно-пропускную службу на морском пути в Сибирь, посему счел необходимым построить на Новой Земле, в удобном месте, крепость, которая стала бы приютом для русских промышленников и преградой против проникновения иностранцев на северо-восток России. Задумано это было благоразумно и правильно, однако неотложные и важные дела помешали Петру заняться строением контрольного пункта на самом крайнем севере, чем и воспользовались впоследствии, после смерти Петра, иностранные рыболовы и зверобои, производя хищнические опустошения в морских русских владениях...

Бурное в непогодь Ладожское озеро часто оказывалось губительным для проходивших по нему судов. Огромные убытки терпели купцы и судовладельцы, доставлявшие в невскую столицу товары и всякий провиант для армии и строителей и для торга с иностранцами. Много человеческих жертв поглощало Ладожское озеро. Во избежание бедствий на Ладоге и, разумеется, в интересах государственной экономии Петр решил, в обход озера, соединить реку Свирь с Невой Ладожским каналом.

Десятки тысяч пленных шведов, вологодских землекопов и освободившихся от войны солдат были заняты земляными работами на разных участках по всему южному побережью Ладожского озера. Начатый при Петре, канал был закончен после его смерти.

Соединить Волгу с Балтикой было заветной мечтой Петра. Находясь в поездке за границей, в Лондоне, он познакомился с ученым гидрологом, капитаном Джоном Перри. Узнав о его умении проводить каналы и строить шлюзы, Петр нанял его к себе на службу и поручил ему вести исследования северных рек, дабы соединить их с волжским бассейном.

Перри приехал в Россию и занялся, за высокое жалованье, порученным ему делом. В первую очередь он исследовал район небольших рек Сяси и Тихвинки, где обнаружил большое падение водного уровня к Ладожскому озеру – на 897 английских футов, а потом – рек Чагодощи и Мологи, которые шли от водораздела в обратном направлении, к устью Шексны, и падали на 562 фута. Канал и шлюзы здесь должны были протянуться на 700 миль.

Петру итоги этих исследований показались неприемлемыми. Тогда Перри с помощниками перекинулся снимать чертежи в районе Меты, Волхова и Ильменя. Но отпал и этот вариант.

В 1710 году (спустя год после Полтавской победы) Перри был направлен Петром в Вытегру, на Ковжу, Белое озеро и Шексну. Через год туда же поехал и сам Петр, чтобы лично убедиться, насколько удобно проводить здесь соединение озер и рек для судоходной связи Волги с Онежским озером и дальше – с выходом на Балтику.

Перри составил чертежи и даже первоначальную смету расходов, довольно умеренную, заниженную, чтобы суммой расходов не оттолкнуть государя от его замысла. Важно начать, завязнуть в деле, а дальше смету можно увеличивать.

Составленная англичанином смета в десять тысяч рублей предусматривала даровой каторжный труд, а равно и труд военнопленных шведов и была утверждена Сенатом. Но из-за войны с турками и шведами и по другим причинам строительство было отложено.

Народные предания, рассказывающие о том, что Петр Первый бывал в здешних местах, существовали не только в прошлом веке. Они существуют и поныне. Из поколения в поколение, из уст в уста переходят бывальщины, славящие Петра за то, что он ходил по вытегорским и ковженским лесам и болотам, что в ночную, комариную пору «почивал» в шалаше, сплетенном из ивовых прутьев. И не день, не два, а целых длинных десять летних дней бродил он здесь с иноземцем Перри, да еще с ними был ловкий человек Корчмин, который помогал Петру как переводчик разговаривать с англичанином.

В прошлом веке некий вытегорский старец именем Пахом, проживший 115 лет, показывал место на Беседной горе, там, где Петр разговаривал с мужиками. На том месте, где находился петровский шалаш, сооружен обелиск.

Задуманное Петром – с великим запозданием, но исполнилось, и память об основоположнике этого дела историей не была забыта...

В один из приездов Петра в Архангельск, в 1697 году, любознательные северяне доставили ему образцы удивительного горючего камня с берегов речки Доманик, впадающей в Ухту. По наименованию этой речки и камни были названы доманиками. Сам Петр, не ведая, чем может быть полезна порода, открытая на зырянской земле, не замедлил отправить доставленные ему сланцы в Голландию для исследования...

Давным-давно известно северянам Ухтинское месторождение нефти. И на первых порах люди искали способы полезного ее применения. Пользовались нефтью для лечения болезней, смазывали нефтью трубицы колес, но о большем, на том уровне развития науки, техники и производства, на Руси еще не догадывались.

В 1721 году мезенский рудознатец Григорий Черепанов сообщил в Берг-коллегию сведения о, нефтяных Ухтинских источниках. А через три года доставил в Петербург образцы нефти.

Петр лично интересовался находкой, о которой имел представление понаслышке и по тем данным, которые были опубликованы голландцем Николаем Витсеном в его книге «Северная и Восточная Татария», изданной в Амстердаме в 1692 году.

За год до своей смерти Петр издал указ о тщательном исследовании нефтяного района, а Черепанову приказал выдать «наградные» шесть рублей, «дабы он, также и прочие, впредь к сысканию руд лутче имели охоту...».

В молодые годы Петр наслушался в Архангельске от местных зверобоев разговоров о том, что голландские мореходы в старопрежние времена пробирались через Ледовитый океан на восток, искали прямые и близкие пути в Китай и Индию. Все их попытки были безуспешны.

Интерес к открытию и освоению этого пути проявил и Петр. Тем более что сухим путем через Уральский камень, через всю Сибирь наши северные землепроходцы уже добрались до Дальнего Востока.

Спустя не столь многие годы после того, как русские землепроходцы – Атласов, Дежнев, Хабаров и другие – достигли берегов Тихого океана и сделали ряд географических открытий, Петр Первый отправил, на северо-восток поручика Ивана Евреинова и геодезиста Федора Лужина.

В указе-инструкции от 2 января 1719 года им было предписано:

«Ехать вам до Тобольска, и от Тобольска, взяв провожатых, ехать до Камчатки и далее куда вам указано, и описать тамошние места: сошлася ль Америка с Азиею, что надлежит тщательно сделать, не только зюйд и норд, но и ост и вест, и все на карте исправно поставить».

Посланцы Петра побывали на Камчатке, прошли вблизи Курильских островов, но после кораблекрушения были вынуждены вернуться в Охотск, так и не выполнив до конца царское поручение. Петр на этом не успокоился. Он вызвал к себе капитана Витуса Беринга, человека надежного, оказавшего большие успехи в переводе военных кораблей из Архангельска на Балтику, и приказал ему готовиться сухим путем пробираться на самый крайний северо-восток державы.

За несколько дней до смерти Петр, с присущей его стилю четкостью и лаконичностью, 6 января 1725 года выдал Берингу наказ:

«1. Надлежит в Камчатке, или в другом том месте, сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах, возле земли, которая идет на норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают), кажется, что та земля часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкою, и чтобы доехать до какого города европейских владений, или ежели увидят какой корабль европейский, проведать от него, как оной кюст [берег] называют, и взять на письме, и самим побывать на берегу, и взять подлинную ведомость, и, поставя на карту, приезжать сюды...»

24 января Беринг с небольшой экспедицией отправился из Петербурга в дальний и долгий путь. Через две недели экспедиция добралась до Вологды. И там Беринг узнал о смерти Петра.

Длительное путешествие экспедиция Беринга завершила при Екатерине Первой.

Пешим ходом, иногда речными путями Беринг от Петербурга через всю страну достиг берегов Охотского моря. Из Охотска отбыл в Авачу (Нижне-Камчатск) и из устья реки Камчатки на ладьях отправился дальше на Север.

Претерпев на своем трудном пути множество невзгод и лишений, Беринг наконец нашел, что на 67-м градусе находятся северо-восточная оконечность Азии и пролив, отделяющий Азию от Америки.

Наказ Петра Великого был выполнен. Память о землепроходце и мореплавателе Витусе Беринге увековечена: его именем названы пролив и море...

Заканчивая повествование о деяниях Петра Первого связанных с нашим Севером, сделаем оговорку, что автор естественно, не мог упомянуть о всех сторонах деятельности Петра, да и не ставил перед собой такой задачи. Это только фрагменты биографии выдающегося человека, правильно почувствовавшего веление времени и сумевшего немало сделать для развития и укрепления Русского государства.

Развитие Петром 1 российского флота и северных территорий. Оглавление.

 
печать каталогов, каталоги изготовление

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.