Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Подавление Шереметевым восстания в Астрахани, подготовка к войне со Швецией

Жизнь людей в годы Петра 1

В трехлетие, последовавшее за овладением Дерптом и Нарвой, произошло множество событий. Продолжалась война, следовательно, на театре военных действий происходили сражения и стычки, отступления и наступления, поражения и победы. Как и всегда, в условиях войны напряженно работало дипломатическое ведомство: велись поиски путей окончания войны, предпринимались шаги для привлечения на свою сторону новых союзников и удержания старых, бдительно следили за действиями неприятельской дипломатии и старались свести на нет ее усилия.

Народ нес тяжелое бремя. Напряжение его было близко к пределу. Основная тяжесть налогов и поборов легла на плечи крестьянства и городских низов. Для десятков и сотен тысяч людей жизнь становилась невыносимой. Тысячи молодых рук вместо сохи и серпа держали ружья. Ежегодно на строительстве крепостей и гаваней было занято около 17 тысяч принудительно мобилизованных крестьян и горожан. В будничную жизнь трудового населения то и дело вторгались воинские команды, приезжавшие выколачивать недоимки и взыскивать очередной изобретенный прибыльщиками налог. Издавалось множество указов о мобилизации крестьян на всякого рода работы, об очередных и внеочередных призывах рекрутов. Где-то крестьяне отказались повиноваться помещику, и туда срочно снарядили карателей, где-то мздоимец воевода довел своими притеснениями население округи до отчаяния, и оно либо убегало в леса, либо всей деревней со всеми пожитками двигалось в далекую Сибирь или на Дон - вдогонку за ним тоже направляли отряд солдат.

Поражения Августа II

Три события трехлетия выделяются своей значимостью - к ним было приковано внимание Петра, они составляли вехи и в его жизни, и в истории страны. На театре войны это знаменитый гродненский маневр русской армии, осуществленный по предписанию Петра, а также выработка Жолквиевского стратегического плана. Во внутренней жизни страны таким событием было Астраханское восстание.

1704 год принес немало огорчений союзнику Петра - Августу II: саксонские войска с такой же методичностью терпели неудачи, как русские одерживали победы. Нисколько не помогали призывы царя к Августу "сочинить" неприятелю "забаву", то есть нанести поражение. Все попытки саксонского курфюрста добиться успеха неизменно заканчивались крахом: под Клишевом, при Пултуске, под Торунем.

Август II был прозван современниками "Сильным", но его сила никакого отношения к государственным и военным делам не имела. Он был сильным физически, гнул тарелки, ударом ножа отсекал голову буйволу, произвел за свою жизнь великое множество детей от целого гарема наложниц. От участия в сражениях он уклонялся, поручая командование войсками своим бездарным генералам.

Поражения саксонских войск ослабили позиции Августа в Польше. 8 июля 1704 года Карл XII созвал в Варшаве сейм, на котором, как он сам выразился, "состряпал" полякам нового короля. Им оказался мало кому известный Станислав Лещинский, молодой человек, как принято говорить, приятной наружности, образованный, воспитанный, но безвольный. Словом, лучшего кандидата, который бы безропотно выполнял роль марионетки, и не сыскать.

Лишение Августа II короны принадлежит к числу тех бесспорных промахов Карла XII, которыми так богата политическая деятельность шведского короля. Действовал он опрометчиво, прямолинейно, не утруждал себя размышлениями о возможных следствиях предпринятого шага.

В противовес Варшавскому сейму, Август созвал в Сандомире сейм из своих сторонников. Сандомирский сейм подтвердил права Августа на польский престол и объявил постановления Варшавского сейма недействительными.

Решения Сандомирского сейма имели больше символическое, чем реальное, значение, ибо их единственным гарантом могли быть вооруженные силы, но Август ими не располагал. Саксонская армия после понесенных поражений была деморализована, и для восстановления ее численности и боевого духа требовалось время. Что касается польской армии, готовой сражаться на стороне Августа, то никто не питал иллюзий относительно ее боеспособности. Войска Августа Сильного были намного слабее войск Станислава Лещинского, который, опираясь на шведскую армию, контролировал большую часть территории Речи Посполитой.

В этих условиях Петр справедливо полагал, что Август II, с которым столь бесцеремонно поступил шведский король, будет привязан к союзу с Россией больше, нежели раньше, ибо только при ее помощи он сможет изгнать Станислава Лещинского и вновь водрузить корону на свою голову. Поэтому царь охотно заключил в только что захваченной Нарве наступательный и оборонительный союз с Августом II, выступавшим на этот раз в качестве польского короля. Речи Посполитой была обещана ежегодная субсидия в 200 тысяч рублей и вспомогательное войско.

В Польшу русские вошли в качестве союзных войск. Генералу Аниките Ивановичу Репнину, командовавшему 12 полками пехоты и конницы, Петр велел остерегаться "двух дел: 1. чтобы не зело далеко зайти; 2. если вздумает король польский дать генеральный бой со всем шведским войском, на то не поступай, и скажи, что тебе именно дать не велено. В частных битвах содействуй во всем королю, избегая однакож излишней тягости". Вслед за Репниным в Польшу двинулся с пятью полками фельдмаршал Шереметев. Обе русские армии глубокой осенью 1704 года заняли зимние квартиры: Шереметев - в Витебске, Репнин - в Полоцке.

Январь 1705 года Петр провел в Москве, а в феврале отправился в Воронеж, где задержался на два месяца.

Там он спустил на воду 80-пушечный корабль, распорядился о сооружении свыше двух десятков военных судов, хлопотал на верфи в качестве корабельного мастера и возвратился в Москву. В начале мая он собрался в Полоцк к своим войскам, но в день выезда заболел. Почувствовав облегчение на следующий день, он отправился в путь, однако оказалось, что "чрездневяая лихорадка" протекала в острой форме, и пришлось задержаться в Москве почти на целый месяц.

Петр не отличался богатырским здоровьем. Болел он почти ежегодно, причем болезни приковывали его к постели на продолжительное время. Иногда он пользовался услугами врачей, но, находясь в пути, лечил себя сам и возил с собой аптечку, размещавшуюся в сундучке с многочисленными отсеками. Тут были порошки и микстуры, пузырьки, пробирки и ступки с пестиками.

Поражение русских войск при Мурмызе

Оправившись от хвори, Петр прибыл в Полоцк, где его уже ожидали министры, генералитет и два фельдмаршала: Борис Петрович Шереметев и нанятый на русскую службу барон Огильви. Отсутствовал лишь Меншиков, от которого вскоре пришло радостное известие - он успешно отразил нападение неприятеля на Петербург. По этому случаю в ставке Петра "веселились" и тут же за столом обсуждали план кампании. На военном совете было решено отправить в Курляндию 11 полков во главе с Шереметевым. Вскоре от Шереметева была получена весть, если и не вызвавшая уныния, то и не дававшая повода для ликования: русские войска постигла неудача при встрече со шведами при Мурмызе. Шведскими войсками командовал генерал Левенгаупт.

Петр отправил фельдмаршалу утешительное письмо с знаменитой фразой, позже получившей хрестоматийную популярность: "Не извольте о бывшем нещастии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать и паче людей обадривать".

Петру были и тогда ясны причины неудачи: "нещастный случай учинился от недоброго обучения драгун", о чем он многократно напоминал Шереметеву задолго до сражения при Мурмызе. Со свойственной ему способностью извлекать уроки из ошибок Петр велел Шереметеву довести до сведения каждого солдата и драгуна, что впредь не следует под страхом смертной казни "скакать за неприятелем" очертя голову, но преследовать его шагом.

Неприятный осадок, оставленный "конфузней" при Мурмызе, вскоре был предан забвению - его заслонили успешные действия русских войск под Митавой и Бауском. Особенно радовало царя овладение Митавой, где достались богатые трофеи - около 200 пушек, среди которых были, как писал он, "мортирцы новой инвенции" (конструкции). "Сие место великой есть важности" - гак оценил Петр завоеванную Митаву, обеспечившую безопасный проход в Польшу.

Причины восстания в Астрахани в 1705 г.

Восстание в Астрахани 1705 г. Митава капитулировала 4 сентября 1705 года, и не успел еще царь вдоволь насладиться победой, к которой был лично причастен, как пришло поразившее его известие с южной окраины государства: в Астрахани началось восстание стрельцов и горожан.

Это был ответ народных масс на усиление феодальной эксплуатации. Особенно возросли повинности в пользу государства. С крестьян и горожан взималось бесчисленное количество налогов: на корабельную починку, на жалованье ратным людям и рекрутам, поборы с бань, ульев, подымные, с рыбных ловель, с перевозу и т. д. Налогом облагались даже дубовые гробы. Если к этому прибавить рекрутскую повинность, а также подводную и постойную, поставки на армию сухарей, круп, овса и прочего, то станет очевидным, что совокупность всех повинностей значительно превосходила платежеспособность трудового населения. Местные власти, взыскивая государственные повинности, не забывали и собственные интересы, произвольно увеличивая размеры этих повинностей в свою пользу.

Почему восстание вспыхнуло именно в Астрахани?

Астрахань была крупным торгово-промышленным центром с населением, пестрым в социальном и национальном отношении. Рыбные промыслы и в особенности судоходство привлекали сюда множество пришлых работных людей. Восточную торговлю Россия вела через Астрахань, поэтому там всегда было много русских, армянских, персидских, среднеазиатских купцов. В городе стоял крупный гарнизон, насчитывавший 3650 человек, здесь было немало опальных стрельцов, сосланных после подавления последнего стрелецкого мятежа.

Все виды городской торговли, в том числе и мелочная, подлежали обложению, причем нередко сумма сборов превышала стоимость продаваемых товаров. С прибывавших в город судов взыскивали привальные и отвальные, с горожан взимали налоги на погреба, печи, бани и варку пива. Жизни астраханцев особый колорит придавала невероятная алчность воеводы Тимофея Ржевского. Так, он сдал на откуп торговлю хлебом и сам же вступил в долю с откупщиками. Эта махинация вызвала резкое повышение цен на хлеб и другие продукты.

В бедственном положении оказались не только низы городского населения, но и стрельцы, которым в 1705 году уменьшили на 40 процентов жалованье, выдаваемое хлебом, но зато увеличивали норму поставки дров на селитряные заводы близ Астрахани. Раздражение городского населения усиливали указы о брадобритии и ношении одежды иноземного покроя, тем более что они проводились грубыми методами: бородачей, случалось, лишали бород прямо на улице, прихватывая при этом кожу, тут же на улице укорачивали платье.

Восстание в Астрахани в 1705 г.

Восстание началось в ночь на 30 июля 1705 года выступлением солдат и стрельцов, перебивших около 300 иноземцев и начальных людей. На следующий день на кругу восставшие избрали совет старшин. В него вошли богатый ярославский купец и астраханский рыбопромышленник Яков Носов, земский бурмистр Гаврила Ганчиков и стрелец Иван Шелудяк. На круг был приведен скрывавшийся в курятнике воевода Ржевский и здесь же казнен. Круг отменил введенные при Ржевском налоги, из конфискованной казны выдал стрельцам жалованье и принял меры к расширению района восстания. К восставшим вскоре примкнули Красный Яр, Черный Яр, Гурьев и Терки.

Астраханцы пытались поднять и донских казаков, но войсковой круг в Черкасске не только не поддержал их, но даже выслал двухтысячный отряд казаков в помощь правительству. Не встретили они поддержку и у жителей Царицына. Слишком узкой и локальной была социальная программа восставших, чтобы их лозунги могли всколыхнуть широкие народные массы. Главное внимание в своем воззвании восставшие уделили протесту против немецкого платья и бритья бороды и лишь мимоходом упомянули о произволе властей и налогах.

О начавшемся восстании в Астрахани царя известил князь Борис Голицын. Первая реакция Петра на полученное известие была такой: "Князь Борис сумасбродным письмом зело нас в сумнение привел". Однако вскоре Петр вполне уяснил серьезность ситуации и предпринял ответные меры: на подавление восстания с театра военных действий во главе пеших и конных батальонов был направлен фельдмаршал Шереметев. Петр руководствовался тут главным образом политическими соображениями.

Поначалу царь хотел уладить дело в Астрахани мирным путем. Лучшей фигуры, чем Шереметев, для исполнения этого намерения не сыскать. Восстание проходило под лозунгом защиты православной веры и против новшеств и иноземцев. В такой обстановке к Астрахани не мог быть послан во главе правительственных войск какой-нибудь офицер-иностранец. Попытка добиться примирения не могла исходить от человека, принадлежащего к компании Петра, - Меншикова, Апраксина, Ромодановского. Шереметев лучше всего подходил к роли миротворца прежде всего потому, что имел репутацию человека, не причастного к введению новшеств. Кроме того, он был популярен как полководец, одержавший первые победы над шведами. Наконец, имело значение и аристократическое происхождение Шереметева, оно придавало авторитет его личности в глазах рядовых дворян. На всякий случай Петр приставил к Шереметеву гвардии сержанта Михаила Щепотьева, поручив ему надзор за действиями фельдмаршала. Шереметев оказался в унизительном положении. Он прочитал указ царя: "что он (т. е. Щепотьев) вам будет доносить, извольте чинить".

Еще одной заботой царя было не допустить, чтобы сведения о внутренних неурядицах проникли за пределы России. Упаси господи, если вести о восстании дойдут до шведского короля, он, конечно же, не упустит возможности воспользоваться затруднительным положением царя. Потребовалось почти полтора месяца, чтобы события в Астрахани стали известны Петру. А если за время, пока курьеры доставляли донесения в Митаву, к астраханцам присоединилось трудовое население других волжских городов, если к ним примкнули донские казаки? В Москву следует повеление: "Почты, кои ходят за рубеж и к городу (Архангельску), извольте задержать до времени".

В то время как Шереметев по осеннему бездорожью медленно двигался через Москву в Казань, русская армия сосредоточивалась в Гродно - на зимние квартиры. Петр в осенние месяцы 1705 года занимался устройством армии, совершая многократные переезды верхом из Тикотина в Гродно и обратно. Он жаловался: "Во все свое время столько не переездил верхом и прочие тягости понес как сей год". Одно из писем Петра так и помечено: "3 дороги Тикотинской. Писано на лошади".

Приближение Шведов к Гродно

В конце декабря Петр уезжает в Москву, оставив в Гродно армию на попечение фельдмаршала Огильви, но в январе 1706 года получает пока еще не проверенные сведения о том, что шведы движутся к Гродно. Встревоженный царь, несмотря на недомогание, садится в сани и едет к армии. В Вязьме очередной курьер вручил пакет с известиями, развеявшими всякие сомнения: маршрут движения шведского короля точен, и его намерения определенны - атаковать русскую армию в Гродно.

Петр сразу же оценил меру опасности, нависшей над русским войском. В Гродно был сосредоточен цвет армии: в общей сложности 40 тысяч человек, прошедших суровую школу войны, среди них оба гвардейских полка. Потеря этой армии означала проигрыш не только кампании, но и всей войны. Если Карл XII, рассуждал царь, бросит под Гродно все силы и блокирует крепость, то русской армии грозила гибель от голода. В Гродно летят распоряжения: "Надлежит того смотреть, чтоб неприятель наши войска не отрезал от нашей границы. Лучше здоровое отступление, нежели отчаянное и безвестное ожидание". Петр требует немедленного вывода войск из Гродно, ради быстрого отступления он готов пожертвовать тяжелой артиллерией, затрудняющей марш.

Армия в опасности, и все помыслы Петра прикованы к ней. Восстание в Астрахани отодвинуто на второй план. Общее руководство подавлением восстания он поручает руководителю Посольского приказа Головину, "ибо мне, - пишет Петр, - будучи в сем аде не точию довольно, но гей, и чрез мочь мою сей горести".

До Гродно, однако, царь не добрался. Шведские войска, подгоняемые лютыми морозами зимы 1706 года, оказались у стен крепости раньше царя, и его дальнейшее продвижение могло закончиться пленом. Зная темперамент Петра, легко представить себе его душевное состояние. Он находился то в Дубровке, то в Орше, а его армия, с которой нет регулярной связи, не получала столь необходимых ей в это критическое время распоряжений. Петру приходилось пассивно ждать тех удачливых курьеров, которые пробирались через пщедские кордоны и доставляли донесения из крепости. Повеления царя, много раз повторенные, вручил Огильви офицер, переодетый в платье польского крестьянина. Головину Петр пишет 31 января: "Бог ведает, как сокрушаемся о том, что нас при войске нет". Репнину в Гродно 6 февраля: "О, зело нам печально, что мы не могли к вам доехать; и в какой мысли ныне мы есть, то богу одному известно".

Поражение саксонских войск у Фрауштадта

Тревожные известия следуют одно за другим, они нагнетают обстановку. В феврале Петр получает донесение о сокрушительном разгроме саксонских войск у Фрауштадта.

Дошедшие до царя подробности сражения при Фрауштадте характеризовали союзное воинство с самой худшей стороны: 30 тысяч саксонцев разбежались при появлении 8 тысяч шведов, которыми командовал генерал Реншильд. Сначала бросилась наутек без единого выстрела саксонская конница, по пути разграбив русский обоз, а пехота, оставшаяся без прикрытия, частью была истреблена, частью охотно сдалась в плен. Сопротивление оказали лишь находившиеся здесь русские полки. Четыре часа они мужественно сдерживали натиск шведов, но силы были неравны. Шведы проявили невероятную жестокость именно по отношению к русским, зверски убивая раненых и сдавшихся в плен.

Петр, обычно сдержанный в письмах, клокотал от гнева и не жалел эпитетов в адрес союзника. Он сообщает своим друзьям о "баталии саксонских бездельников", о том, что они "яко бездельники явились и наших одних оставили", об "изменной баталии саксонцев". Петра приводила, как он сам говорил, "в бог весть какую печаль" не только ненадежность союзников, которые трусливо оставили поле боя, чем обрекли горстку русских храбрецов на уничтожение, но и далеко идущие последствия этого поражения: надежды на помощь союзника становились тщетными. "И только дачею денег беду себе купил", - иронизирует Петр в собственный адрес, намекая на то, что союзник дорого ему обходится: Август умел клянчить субсидии и даже при случае обращался к чисто женскому средству воздействия на собеседника - проливал слезы.

Два вывода извлек для себя царь. Один - частный: саксонцы "хотя бы пришли, то паки побегут и наших пропасть оставят". Другой вывод общий, и он свидетельствует о стремлении Петра строить свои планы на трезвой оценке происшедшего, способности предвидеть логическое развитие событий. Август II еще числился союзником России, но Петр сразу же после Фрауштадта сказал: "сия война на нас на одних будет".

Дав выход эмоциям в письмах к друзьям, Петр все же рассудил, что порывать с союзником не следует, ибо даже такой союзник принуждает шведского короля держать против него часть военных сил, которые он бросил бы против России. Царь сделал вид, что ничего трагического не произошло, что Августа постиг всего-навсего несчастный случай. С кем в жизни не бывает? Петр проявляет дипломатический такт: щадя самолюбие "друга, брата и соседа", он поручает своему представителю заявить о верности союзу с ним, а наедине, без свидетелей, посоветовать этому незадачливому "другу, брату и соседу" заменить никчемное саксонское воинство наемными датчанами.

Итак, поражение саксонцев усугубило критическое положение русской армии в Гродно: она не могла рассчитывать на "сикурс" саксонцев и в то же время уже теперь испытывала педостаток в продовольствии. Правда, с продовольствием не лучшим образом обстояло дело и у шведов - разоренная Польша не могла обеспечить им безбедную жизнь. Потоптавшись у Гродно, Карл решил, что его сил недостаточно ни для полной блокады крепости, ни тем более для ее штурма. Он расположил свою армию в 70 километрах от Гродно и время от времени посылал под стены крепости усиленные отряды. Они должны были препятствовать русскому гарнизону пополнять запасы продовольствия и фуража.

В этой обстановке единственно правильным из всех возможных решений было попытаться вывести русские войска из блокированного неприятелем Гродно. Петр отправляет соответствующее распоряжение Огильви.

Сложилась странная ситуация: царь, находившийся вдали от Гродно, требует немедленного вывода своих войск, а его главнокомандующий барон Огильви, не понимая меры опасности, считает, что с этим можно повременить. У фельдмаршала другой план: ожидать лета. Тогда, рассуждал он, либо сам Карл уберется восвояси от Гродно, либо он не будет страшен, ибо к лету подойдут союзные войска Августа II. "Что же до лета хочете быть, и о сем не только то чинить, но ниже думать" возбранил царь своему главнокомандующему. И сколько ни убеждал Петр фельдмаршала, что летом будет невозможно оторваться от неприятеля, который, "отдохнув и получакорм под ноги", повысит маневренность, втолковать ему эту мысль о гибельных последствиях ожидания лета Петру, кажется, так и не удалось. Огильви, не решаясь ослушаться категорических повелений царя, исподволь, но, разумеется, наперекор своей убежденности стал готовиться к выходу из Гродно. Делал он это во имя дисциплины, но без энтузиазма.

Царь, конечно, знал о настроениях Огильви, и если полностью не лишил его доверия, то, во всяком случае, стал относиться к нему сдержаннее и больше полагался на русского генерала Репнина. Он отправляет Репнину повеления через голову главнокомандующего или дублирует их, посылает тому и другому. Репнин даже спрашивал Петра: "что нам делать, когда увидим противное интересу государственному", и просил у него на этот счет тайного указа.

Обвинять Огильви в измене нет оснований. Во всяком случае, сам царь, относившийся к наемникам с известной осторожностью, не разделял подозрений Репнина и считал источником недоразумений между ним, царем, и фельдмаршалом высокомерно-пренебрежительное отношение иностранца к русской армии и ее офицерскому составу.

Отношения Петра 1 и Меншикова

В те тревожные дни Петру было не до выяснения достоинств и недостатков Огильви, ему во что бы то ни стало надо было вывести свою армию из-под удара. В марте он отправляет в Гродно Меншикова, предварив его приезд повелением находившимся там генералам безоговорочно выполнять любые распоряжения фаворита: "извольте верить ему так, как мне самому". Ослушание приравнивалось к измене с вытекающими отсюда последствиями.

Распоряжение царя нуждается в пояснении, кем был Меншиков для царя в эти годы и почему выбор, если так можно выразиться, чрезвычайного уполномоченного пал именно на Меншикова.

Эти годы относятся к зениту дружбы между царем и его подданным. Ни к одному корреспонденту Петр не обращался с такими нежными словами, как к Меншикову: "Мейн фринт" (мой друг), "Мейн бесте фринт", "Майн Герц" (мое сердце), "Мейн Герцекин" (дитя моего сердца), "Майн либсте камарат", "Мейн брудер", "Камарат" - так начинались письма царя к Меншикову. В уз ком кругу царь называл своего любимца Алексашей или Данилычем. "Если поедете к Алексаше, отдайте от меня поклон", - просит царь Арсеньевых в марте 1705 года. Для остальных Меншиков, пока он не был возведен в княжеское достоинство, был "товарищем" царя. В письме Петра к генералу Боуру от 14 октября 1705 года есть такая фраза: "Удивляюсь, что вы через такое время не пишете ко мне, ибо хотя к товарищу моему и пишете, но он тогда был в отлучке". Федору Алексеевичу Головину царь поручает передать поклон всем, "а паче товарищу". В свою очередь, Меншиков свои донесения царю подписывал просто: "Александр Меншиков", в то время как остальные заканчивали их словами типа: "наипоследнейший раб твой Бориско Шереметев" или: "раб твой, всемилостивейшего государя Ф. Апраксин".

В многочисленные письма царя к Меншикову, в большинстве случаев деловые, вкраплены фразы с выражением печали Петра по поводу разлуки либо упреков в связи с неаккуратными ответами Меншикова: "Гей, зело скучило! Сам можешь рассудить, и если бы не дело держало, вздуритца б мочно", - писал Петр Меншикову в конце сентября 1704 года. В мае 1705 года: "Гей, сколько от болезни, а паче от печали, что время пропадает, також разлучения с вами... Дай, дай, дай, господи боже вас видеть в радости". "Для бога прошу, чтоб чаще вы писали", - умоляет царь Меншикова в апреле 1706 года. Нередко Петр вызывал Меншикова к себе для неотложных разговоров либо сам ехал к нему: "Великую имеем нужду в приезде вашем" или: "желаю от сердца вас видеть вскоре".

Царь часто одаривает своего любимца подарками, посылает ему то собственной работы табакерку, то сукно на мундир, проявляет заботу о его здоровье. В ноябре 1707 года он пишет супруге Меншикова: "откормите Даниловича, чтоб я не так его паки видел, как в Меречах".

Фаворит царя был человеком высокого роста, стройным. На портрете начала XVIII века художник изобразил удлиненное, с крупными чертами лицо, волевой подбородок. Роскошный парик подчеркивает выпуклый лоб, из-под которого смотрят умные живые глаза. Меншиков имел тягу к роскоши, великолепно одевался, отличался опрятностью, держал лучшую в Петербурге кухню. Но расположение царя Меншиков снискал не этими качествами и даже не тем, что был аккуратным исполнителем царских повелений. Петру импонировала прежде всего неиссякаемая энергия и проявляемая повсюду инициатива Меншикова, его деловитость, несомненный талант организатора. Неграмотный человек, до конца дней своих не научившийся ставить разборчивую подпись под документом, Меншиков тем не менее умел справляться со всеми поручениями, вкладывал в дело всего себя, как и царь, был ли то лихой налет на неприятеля или управление вновь присоединенной территорией. Личная отвага Меншикова была вне подозрений, в течение войны он часто находился под градом пуль, но они щадили его. За мужество при осаде Нотебурга он получил должность губернатора шлиссельбургского, за сражение с шведскими кораблями в устье Невы одновременно с царем был награжден орденом Андрея Первозванного, а после основания Петербурга - назначен петербургским губернатором.

Вместе с фавором росло и влияние Меншикова при дворе. Отсутствием честолюбия князь не страдал, властности у него тоже было с избытком. И тем и другим он пока распоряжался в пределах допустимого, но это допустимое далеко превосходило то, что позволяли себе прочие сановники. Там, где не было царя, повелевал его именем Меншиков.

Посылая Меншикова в Гродно, царь был уверен, что Данилович лучшим образом выведет войска из крепости. Меншиков, однако, опоздал. Он встретил армию, когда та уже оставила Гродно. Знаменитый гродненский марш-маневр, до деталей разработанный Петром, обнаруживает в авторе плана незаурядные полководческие дарования. Царь уклонился от генерального сражения в невыгодных условиях и сумел сохранить армию, не понеся никакого урона.

Отступление русских войск из Гродно

Петр предписал оставить Гродно и преодолеть Неман в дни, когда вскроется река. "Выступить из Гродно надлежит зело тайно таким образом: прежде всего поставить караул такой крепкий, чтоб из жителей никто не мог не только выйти, даже выползти; в то время собраться как возможно скоро тайно": с собой надлежало брать только полевые пушки, а тяжелую артиллерию бросить в заранее приготовленные проруби. Главная цель маневра - сохранить солдат. Репнину царь писал: "Хотя б нужное что и во артиллерии какое было, не жалей ничего; что возможно береги людей".

Вечером 24 марта 1706 года русские войска вышли из крепости, переправились на противоположный берег и, останавливаясь лишь для ночлега, через 12 дней достигли Бреста. Здесь армия получила дневной отдых.

Карл, узнав о выходе русской армии из Гродно, целую неделю вынужденно бездействовал: шведский мост был разрушен ледоходом, и, пока его восстанавливали, русские ушли так далеко, что догнать их уже не представлялось возможным.

О благополучном осуществлении задуманного плана Петру стало известно, когда он находился в Петербурге. Воспринял он новость, по собственному признанию, "с неописанного радостию, а до того хоть и в раю (то есть в Петербурге) жили, однакож на сердце всегда скребло".

Груз томительного ожидания неизвестности был свален с плеч, армия находилась вне опасности. Она держала путь к Киеву, туда же спешил и царь. Он ожидал вторжения шведских войск и, прибыв в Киев, начал срочно возводить Печерскую крепость. Карл, однако, отложил поход на Россию. В июле 1706 года шведский король повел свою армию на запад заканчивать сведение счетов с Августом II. Петр облегченно вздохнул - он получил еще год передышки.

Подавление Шереметевым восстания в Астрахани

К этому времени Шереметев подавил Астраханское восстание. Восставшие управляли городом свыше семи месяцев. Выборным органам удалось организовать нормальную жизнь населения: работали торговые бани, на учугах ловили рыбу, действовали таможенные заставы, питейные дворы. Из получаемых доходов стрельцам и солдатам платили жалованье.

Социальный состав населения Астрахани, как отмечалось выше, отличался пестротой. Купеческая верхушка и часть стрелецких начальников, примкнувшие к восстанию, равно как и духовенство, были готовы пойти на примирение с правительством. Они даже отправили в Москву делегацию с повинной. Стрельцы, солдаты и работные люди высказались за вооруженное сопротивление правительственным войскам. Раскол среди повстанцев облегчал правительству подавление движения.

12 марта 1706 года войска Шереметева подошли к Астрахани и на рассвете следующего дня начали штурм. Астраханцы встретили штурмовавших огнем из пушек, но, теснимые превосходящими силами, сначала укрылись в кремле, а после того, как артиллерийский обстрел вызвал пожар в крепости, они вынуждены были сдаться. Вслед за падением Астрахани правительственные войска заняли без сопротивления Красный Яр и Гурьев. Опасаясь, что крутые меры вызовут новую вспышку недовольства, царь не спешил с расправой. По его предписанию Шереметев исподволь арестовывал руководителей движения, тайно собирал сведения о них. Затем были взяты под стражу активные участники восстания. Всех их отправили в Москву в Преображенский приказ, где "князь-кесарь" Ромодановский около двух лет вел жестокое следствие.

Видные организаторы восстания были колесованы, многие умерли от пыток, в том числе и Яков Носов, а около 300 погибло на эшафоте и виселицах.

Хотя восстание и было подавлено, оно все же оказало, правда, кратковременное влияние на внутреннюю политику правительства. Поскольку восстание вызвали рост налогов и произвол местных властей, царь велел прекратить в ряде уездов сбор недоимок и отменить некоторые поборы. Последовал указ, временно приостановивший запрещение носить русское платье и бороду.

Предательство Августа 2

Осенью Петр лишился своего единственного союзника - Августа II. В том, что рано или поздно это должно было произойти, царь едва ли сомневался, его обескуражил не столько сам факт выхода саксонского курфюрста из союза, сколько его бесчестное поведение. Петр хорошо знал, что Август II был труслив, эгоистичен, любил удовольствия и не утруждал себя заботами. Но что король в дополнение к этому был еще и коварен, в этом Петр имел случай убедиться только в ноябре 1706 года.

Карл XII вторгся в Саксонию, занял Лейпциг и Дрезден. Положение Августа II стало критическим: с его головы уже слетела польская корона, нависла угроза лишиться и короны саксонской. Спасая эту последнюю, Август решил капитулировать, но отдался на милость победителя втайне от Петра. Более того, некоторое время ему удавалось быть слугой двух господ - он делал вид, что остался верным союзником Петра, и одновременно за его спиной заискивал перед Карлом XII. "Королевское величество зело скучает о деньгах и со слезами на глазах на одине у меня просил, понеже так обнищал, что есть нечего", - доносил Меншиков царю 26 сентября 1706 года. Петр по личным наблюдениям и донесениям своих дипломатов знал, как Август распоряжался полученными субсидиями. Польская казна была пуста, но король не ограничивал себя в тратах на содержание дам, метресс, оперного театра и т. д. И все же царь отвечал Меншикову: "Сам можешь знать, каковы деньги, и как их у нас мало; однакож, ежели при таком злом случае король сохранит постоянство, то, чаю, надлежит его во оных крепко обнадежить".

Ни Меншиков, которого растрогали слезы коронованной особы настолько, что он выложил 10 тысяч ефимков, ни тем более Петр, находившийся вдали от места событий, не подозревали, что в тот самый день, когда Август клянчил деньги, его уполномоченный сидел в ставке шведского короля и вел переговоры об условиях мира. Собственно, то, что происходило при встречах представителей Августа II и Карла XII, переговорами назвать нельзя. Шведы продиктовали условия, а саксонская сторона их приняла. По Алынтранштадтскому мирному договору Август отказывался от польской короны в пользу Станислава Лещинского, разрывал союзные отношения с Россией, обязывался содержать в течение всей зимы шведские войска. Договор зарегистрировал еще одно, несомненно предательское, обязательство Августа - он должен был выдать шведам не только находившихся в плену их соотечественников, но и вспомогательное войско русских.

Альштранштадтский мир был подписан 19 октября 1706 года, а днем раньше произошло событие, едва не расстроившее коварные планы Августа. Он в это время находился в ставке Меншикова под Калишем и вынужден был вопреки своей воле участвовать в сражении, которое князь дал шведам. Победа русско-саксонских войск была полнейшей, они разгромили отряд шведов и взяли в плен его командира генерала Марденфельда. Когда Карлу донесли о том, что его новый вассал участвовал в разгроме шведов, тот пришел в бешенство. Августу все же удалось выпутаться. Карла успокоило не столько объяснение Августа, сколько то, что он привел с собою шведов, взятых в плен Меншиковым под Калишем. Шведов Август выманил у князя обещанием обменять их на русских пленных, но, как и следовало ожидать, обманул. В Варшаве Август отметил победу русско-саксонских войск над шведами торжественным молебном, а вслед за тем отправился в Лейпциг и отдался на милость Карлу. Там он пировал уже в обществе двух своих новых друзей - Карла XII и Станислава Лещинского.

Треволнения, пережитые Петром в течение двух лет, следовавших за второй Нарвой, сменились относительно спокойным 1707 годом. В этом году не производились ни осады, ни штурмы крепостей, не происходило полевых сражений, не отмечено и значительных событий внутри страны. Этот год был годом, если так можно выразиться, черновой работы, быть может, неброской по сиюминутным результатам, но крайне необходимой, ибо этой работой закладывался фундамент будущих побед.

Главная армия Карла XII после походов 1706 года пожинала плоды капитуляции Августа II - в богатой Саксонии шведское воинство вело сытую жизнь, начисто грабя ее население.

Петру было очевидно, что шведский король засел в Саксонии надолго, что, во всяком случае, он в зимние месяцы ее не покинет и будет там находиться ровно столько, сколько потребуется, чтобы откормить изголодавшихся солдат, заменить их изодранные мундиры и башмаки новыми, обучить военному ремеслу рекрутов, прибывших из Швеции.

Было очевидно и другое - отдохнувшую и пополненную армию Карл теперь двинет на Россию. Если до капитуляции Августа помыслы шведского короля о походе на Восток сдерживала необходимость оглядываться на Запад, то теперь основания для беспокойства о своем тыле- у Карла исчезли, Северного союза более не существовало, и Петр неустанно теперь внушает своим помощникам мысль, что раз "сия война над одними нами осталась", то необходимо прилагать все силы к тому, чтобы неприятель не застиг нас врасплох.

Эти приготовления мало волновали шведов. Сидя в Саксонии, они рассуждали так: "мышам живется вольно, когда кошки нет дома. Стоит только шведам вернуться - московиты побегут, как под Нарвой, и запрячутся в свои мышиные норы".

Внутренние дела Петра 1 в 1707 году

Петр остался верным своей привычке находиться там, где его ждали самые неотложные дела. Ритм его жизни в этот спокойный год не изменился. Как и раньше, он много ездил, причем, как и раньше, нигде не засиживался. Исключение составляла лишь Жолква, где он встретил новый, 1707 год и пробыл четыре месяца. Выехав из Жолквы 30 апреля, царь еще долго колесил по территории Польши: побывал в Люблине, Варшаве, Тикотине, Гродно, Мерече, Вильно, вновь в Мерече. Все это время он внимательно следил за перемещением шведской армии. В июле шведы еще находились в Саксонии, и Петру казалось, что о "выходе их сюда уже мало надежды является, чему и время уже оказует". Но уже в августе царю стало известно: "соседи наши двинулись". Куда двинулись, каковы намерения шведского короля в преддверии наступающей осени, Петр не знал. На всякий случай распорядился, чтобы армия была готова к походу. Меншикову он пишет: "если неприятель перейдет Вислу, тотчас поеду к вам, понеже, истинно, трудное мое житье и лучше с вами быть", нежели писать распоряжения издалека.

Карл тронулся из Саксонии 6 августа, но, ко всеобщему удивлению, простоял на левом берегу Вислы четыре месяца. Убедившись в том, что шведы не обнаруживали никаких признаков подготовки к походу на Восток, царь решил хотя бы одним глазом взглянуть на то, что делалось в Петербурге. Туда он прибыл 23 октября, остался, кажется, доволен увиденным. "Здесь в Ингерманландии все в изрядном течении дел обрели", - делился он своими впечатлениями с Меншиковым после осмотра Шлиссельбурга и трехдевного пребывания в Петербурге. 7 декабря царь отправился в Москву, где прожил ровно месяц - 6 января он уже вновь находился в пути к армии, расквартированной в Польше.

Полезные действия измеряются, конечно, не километрами преодоленного расстояния, и если мы здесь коротко изложили маршрут царя за 1707 год, то с единственной целью обратить внимание на то, что тысячи километров пути тоже требовали времени и сил. Правда, в 34 года тяготы переездов были ему еще посильны, но на здоровье они отражались. В августе 1707 года, находясь в Варшаве, Петр вновь заболел, и, видимо, очень тяжело. Сам он об этой болезни писал так: "Я только футов на пять был от смерти: в самый Ильин день уже и людей не знал, и не знаю как бог паки велел жить - такова была Жестокая фибра (то есть лихорадка), от которой теперва еще вполы в себя не могу притить".

Попытаемся проследить, чем занимался в течение года царь, как он готовил страну и армию к отражению нашествия шведов, где его постигали неудачи и где сопутствовал успех.

Бесценные сведения на этот счет содержатся в опубликованных письмах и бумагах Петра. Но и они лишь в малой степени отражают деятельность царя - отчасти потому, что далеко не все написанное Петром сохранилось, но главным образом потому, что эта деятельность не всегда регистрировалась письменными источниками.

Письма, записки, указы и распоряжения охватывают обширный круг вопросов, в которые вникал царь. На первом плане, несомненно, заботы об укомплектовании, вооружении и обучении армии, а также строительство укреплений. Адъютанты Петра все время в пути. Они доставляют распоряжения Петра то одному, то другому должностному лицу: "учреди у себя один добрый полк конницы", "отошли немедленно в Москву ведомость, сколько надо рекрутов", "призвать ныне для войны тысячи две калмыков", "учреди в пехоте во всяком батальоне осьмую долю солдат с копьями", "изготовить 15 тысяч штук железных наконечников", "прислать 10 тысяч мушкетов и 1325 фузей", "неоплошно сбирать налог для покупки лошадей в драгунские полки" и сотни еще таких же кратких повелений. Иногда царь требует сведений от исполнителей. "Во всем войске пешем телеги, лошади и прочее, что к походу надлежит, все ль в готовности?" - спрашивает он у Шереметева.

Содержание распоряжений Петра показывает его колоссальную память и внимание к мелочам. Царь пользовался записными книжками, и с годами они все более заполнялись лаконичными заметками о том, что предстояло сделать, какие надо отдать распоряжения. Иногда эти заметки ждали претворения в жизнь многие годы, ибо условия не благоприятствовали тому, чтобы взяться за осуществление торопливо записанного намерения. Но царь очень многое помнил и без записной книжки, помнил имена офицеров и солдат, держал в голове свои предшествующие указы и распоряжения, знал, где и что лежит в обширном государственном хозяйстве. "Отпиши в Смоленск, - велит он генералу Алларту, - чтоб прислали водою, как Двина воскроется, из тех рогаток, что вывезли из Полоцка в Смоленск прошлого году".

Царь, как и многие люди с великолепной памятью, не всегда умел освобождать голову от сотен мелких наблюдений и впечатлений. Они вызывали уйму мелких распоряжений, предписаний, которые могли исходить и не от царя. Петр, например, повелел, чтобы копья изготовлялись именно из соснового или елового леса и с утолщенной рукояткой или чтобы на полковых знаменах уменьшили размер изображения шпаги, а для фона использовать вместо белой голубую тафту. В октябре сын Григория Федоровича Долгорукого Алексей отправлялся за границу для обучения военно-морскому делу. Подобные командировки уже утратили исключительность, и Петр мог бы освободить себя от необходимости составлять княжескому отпрыску персональную инструкцию. Царь не поленился. Отчасти из уважения к знатному роду, отчасти из стремления вникать во все мелочи, но он изложил целую программу обучения. "Учить навигацию со всем, что ко оной надлежит", с октября по апрель, а в остальное время "ездить на море на воинских кораблях для искушения, ибо морское хождение вскоре познать невозможно". Желательно также научиться голландскому языку. "А в протчем дается воля, что еще учить похочет, однакож по совершении вышеписанного". Исполнителей Петр приучил к своей манере опекать в мелочах, и те докучали царю делами, с которыми могли бы справиться самостоятельно. Ромодановский, например, допытывался у Петра, какой размер штрафа взимать за несвоевременную доставку артиллерийских припасов. Царь отмахнулся от прямого ответа и сделал "князю-кесарю" внушение: "Прошу вас, дабы о таких делах и подобных им изволили сами решение чинить, а здесь, истинно, и без того дела много".

Исполнение предписаний царь проверял во время смотров. Путь из Жолквы в Варшаву он преодолевал целый месяц, так как производил смотр пехотным и драгунским полкам. Ходом подготовки армии царь остался доволен. "Войски наши, слава богу, в добром состоянии и непрестанно их приуготовляем", - писал он Кикину.

Повседневные хлопоты об армии дополнялись более общими заботами о составлении плана обороны на случай похода Карла на Россию. 20 марта Шереметев получает предписание: "По отправлении нужнейших дел (которые потребны к будущей кампании), к празнику извольте приезжать сюды с господами генералами с Репниным и протчими, кому свободно, где можем вместе определить все, что не исправлено". "Ради нужных советов к предбудущей кампании" в Жолкву были вызваны генерал Алларт, инженер Василий Корчмин и другие. Под указами стояла подпись: "Петр". Это царь созывал военный совет, или, как тогда говорили, консилиум. То был не первый военный совет, созванный в течение Северной войны. Накануне штурма крепости или перед сражением царь всегда созывал совет для определения диспозиции частей и последовательности их участия в операции. На этот раз к пасхе были вызваны генералы и министры, чтобы решить, "давать ли с неприятелем баталию в Польше или при своих границах". Все высказались за то, чтобы "дать баталию при своих границах, когда того необходимая нужда требовать будет", а в Польше надлежало "томить неприятеля" нападениями мелких отрядов, стычками на переправах, а также уничтожением провианта и фуража. Жолквиевский стратегический план лег в основу военных действий русской армии вплоть до Полтавской виктории.

Энергично готовя армию к будущим битвам, Петр одновременно искал пути к миру. Еще в начале 1706 года он как-то сказал голландскому резиденту: "Эта война мне тяжка не потому, чтоб я боялся шведов, но по причине такого сильного пролития крови христианской; если, благодаря посредничеству Штатов и высоких союзников, король шведский склонится к миру, то я отдам в распоряжение союзников против общего врага (то есть Франции) тридцать тысяч моего лучшего войска".

Запись слов царя находится на совести резидента Голландских штатов. Петр либо бравировал, либо вел дипломатическую игру с резидентом, когда заявлял, что он шведов не боится. Шведов в 1707 году боялась вся Европа. Перед своенравным, капризным и мстительным шведским королем заискивали и морские державы во главе с Англией, и противница морских держав в войне Франция. И царь, конечно, знал, что испытываемые им трудности на дипломатическом поприще были обусловлены прежде всего страхом европейских держав перед Карлом и низкой оценкой боеспособности русских войск. Европа долго находилась под впечатлением катастрофы под Нарвой и туго воспринимала факт, что русские войска уже научились бить шведов.

В начале 1707 года Петр лично обращается к датскому королю Фридриху IV и прусскому королю Фридриху I с просьбой о посредничестве при заключении "доброго мира" с Швецией. Понимания этот призыв не встретил даже у бывшего союзника - Дании. Что касается Фридриха I, то он предпочитал, как позже было записано в "Истории Северной войны", в "тишине пребывать", ибо знал, что войска шведского короля находятся совсем рядом с Пруссией - в Саксонии.

Не встретила поддержки идея посредничества и у французского двора. Уполномоченный, которому было поручено вести переговоры в Париже, доносил: "Когда в Париже хлопотал я о посредничестве к примирению царя с королем и удивлялся, что Франция так холодно слушает выгодные условия Российского государя, не взирая на то, что он имеет армию в 80 тыс. человек, маркиз де Морей отвечал: "в этой армии 80 тысяч трусов, их разобьют 8 тыс. шведов". Отказ французского правительства от роли миротворца был обусловлен не только высокомерно-пренебрежительным отношением к военной мощи России, но и опасениями, что шведский король после заключения мира мог выступить на стороне морских держав против Франции.

Наконец, Петр пытался склонить к посредничеству и союзу Англию. Осенью 1706 года он назначил послом в Лондоне талантливого дипломата Андрея Артамоновича Матвеева. Царь возлагал на миссию Матвеева большие надежды и, обращаясь к нему с напутствием, писал: "сие дело великое вручено вам", и обещал дипломату в случае успешного выполнения поручения "немалое воздаяние". Петр тщательно изучил составленную для Матвеева инструкцию, нашел ее "изрядно написанной" и внес лишь несколько дополнений. По поручению царя Матвеев должен был заявить в Лондоне о готовности России вступить в союз морских держав и предоставить англичанам выгодные условия торговли. Царь, конечно, знал о вывозе из России в Англию мачтового леса, пеньки, смолы и поэтому поручил Матвееву убеждать англичан в том, что в "пристанище" на Балтийском море заинтересована не только Россия, но и Англия, корабли которой могли бы достичь русских портов по кратчайшему пути.

Попытка подкупа английского правительства для заключения мира со Швецией

Инструкция предоставила Матвееву еще одно средство воздействия на членов английского правительства - подкуп. В дипломатической практике тех времен подкупы в форме пожизненного пенсиона, дорогих подарков и единовременной выдачи крупных денежных сумм были распространенным явлением и не очень осуждались. Матвееву, в частности, поручалось разузнать о возможности подкупа фаворита английской королевы герцога Мальборо.

Царь знал о несметных богатствах герцога и очень сомневался, что его удастся купить: "Не чаю, чтоб Мальбруха дачею склонить, понеже чрез меру богат; однакож обещать тысяч около двухсот или больше". Мальборо рассудил, что не стоит пренебрегать обещанными царем 200 тысячами ефимков, и решил поторговаться в размере вознаграждения. Обнаружив алчность "Мальбруха" и его готовность всерьез делать дело, Петр соглашался увеличить оплату услуг герцога: за помощь при заключении "доброго мира" с Швецией ему был обещан титул князя и доходы в размере 50 тысяч ефимков с одного из трех княжеств: Киевского, Владимирского или Сибирского. В дополнение к этому царь обещал Мальборо подарить рубин такого размера, подобного которому "или нет или зело мало" сыщется во всей Европе. Обещан ему был и орден Андрея Первозванного.

Дальше этих предварительных переговоров дело не пошло, и реальных последствий флирт с Мальборо не имел. Герцог не получил ни доходов с какого-либо "княжества", ни рубина небывалых размеров, а Петр не получил желаемого им "доброго мира". У Англии были такие же опасения, как и у Франции. Влияния фаворита на королеву оказалось недостаточно, чтобы принудить правительство Англии поступиться коренными интересами страны. В Лондоне, как и в Париже, допускали, что Карл, развязав руки на Востоке, использует армию там, где он считает выгодным для себя, а не для французов или англичан. Существовали подозрения, что Карл намеревался двинуться против союзника Англии - Австрии.

Что царь подразумевал под "добрым миром" в 1707 году? Он рассуждал так. Карл ни в коем случае не согласится оставить за Россией все ее приобретения в Прибалтике, и поэтому на начальном этапе переговоров надо уступить шведам Дерпт. Если, однако, шведы не удовлетворятся этим, то им можно предложить за оставленные за Россией Нарву и Петербург денежную компенсацию. Крайняя уступка, на которую "по самой нужде" соглашался пойти царь, - возвратить шведам Нарву. Что касается Петербурга, то об "отдаче оного ниже в мысли иметь", даже думать об этом запрещал царь. Петр готов был довольствоваться малым - крохотной территорией, обеспечивавшей выход к морю.

Заключение мира зависело не только от желания царя и желания европейских дворов посредничать при переговорах, но и от намерений шведского короля. А он о мире с любыми территориальными уступками и слышать не хотел. В Стокгольме французскому послу, зондировавшему почву относительно мирных переговоров, сказали: "Король помирится с Россией, только когда он приедет в Москву, царя с престола свергнет, государство его разделит на малые княжества, созовет бояр, разделит лм царство на воеводства". На меньшее Карл не соглашался! Не забыл он и о том, что надо должным образом вознаградить генералов, участвовавших в завоевательном походе. Еще находясь в Саксонии, король щедро раздавал доходные должности своим военачальникам. В московские губернаторы он прочил генерала Шпарра.

Отзвуки страха Западной Европы перед шведским королем были отчетливо слышны и в Польше. Царь неспроста сосредоточил свою армию в Польше и сам четыре с лишним месяца сидел в Жолкве, откуда трижды ездил в Львов, а затем отправился в Варшаву. Его цель состояла в том, "дабы оставшуюся без главы Речь Посполитую удерживать при себе", то есть поддержать те силы в Польше, которые не признавали королем навязанного им Станислава Лещинского, отрицали законность Альтранштадтского договора и оставались верными союзу с Россией. Сторонников заключенного в Нарве союзного договора с Россией в Польше было немало, и расположенные там русские войска, а также присутствие Петра активизировали их борьбу с шведами и их ставленником Станиславом Лещинским. Но Петру очень хотелось иметь вместо свергнутого Августа II и мало кем признаваемого Станислава Лещинского настоящего польского короля, "единодушно всеми гражданами избранного", как было сказано в обращении царя к населению Речи Посполитой. Здесь Петра постигла неудача. Он поочередно предлагал корону двум братьям Собесским, австрийскому фельдмаршалу Евгению Савойскому, венгерскому князю Ференцу Ракоци, но никто из них не принял предложения, "должность" короля так и осталась вакантной. Кандидаты на польский трон считали, что, водрузив корону на свою голову, можно остаться без головы, ибо Карл XII, конечно бы, не потерпел того, чтобы существовал иной король, кроме Станислава Лещинского.

Начало строительство оборонительных сооружений против Шведов в Москве

В таких военных и дипломатических заботах прошел 1707 год, успехи чередовались с неудачами, напряжение - с кратковременными передышками. Эти заботы, надо полагать, измотали Петра. Во всяком случае, царь стал раздражительным, в нем вновь проявлялась жестокость, явные следы которой будто бы исчезли после расправы со стрельцами. В 1707 году он еще сдерживал себя, быстро отходил и, чувствуя неловкость, искал примирения, как бы извинялся, тем более что жертвами гнева становились люди, которых он ценил.

Царь рассердился на Апраксина за то, что он не наказал воевод, доставивших рекрут не в том количестве, которое им было предписано. Адмиралу было отправлено письмо с выговором: "Что вы не сделали ничего тем воеводам, которые вам не по указу довели людей, а отваливаете сие на московские приказы, которые в добро не может причтено быть, но точию двум делам: или лености или не хочете рассориться". Спустя несколько дней оскорбленный Апраксин получил новое письмо. Царь просит забыть обиду: "Скорбите о том, что я вам писал о воеводах, и в том для бога печали не имейте, ибо я истинно не с злобы к вам, но в здешнем житье хотя что малая противность покажется, то приводит в сердце". В другом письме еще одно утешение: "что ваша милость просите прощения, и то долго у меня не живет". Этим инцидент был исчерпан, а вот второй имел продолжение, отразившееся в указе.

Ответственным за ремонт и сооружение дополнительных укреплений в Кремле и Китай-городе на случай прихода в Москву шведов царь назначил Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, одного из своих образованнейших сподвижников. Мусину-Пушкину было велено передать боярам, чтобы они до начала работ выслали из Москвы в Стокгольм шведского резидента Книпперкрона, интернированного еще в начале войны. Царь опасался, что наблюдения резидента над тем, что происходит в Москве, тут же станут известны шведскому королю. И вдруг Петр узнает, что работы уже начались, а резидент спокойно живет в Москве. Мусину-Пушкину царь пишет: "Зело удивляюсь тебе, понеже я чаял, что есть ум у вас, а ныне, как вижу, что скота глупее". Недовольство царь выразил и тем, что в письме отсутствовало обычное к этому корреспонденту обращение: "Bruder". В очередном письме, отправленном три дня спустя, есть миролюбивая фраза царя: "Прежним письмом вашим я гораздо не доволен: впредь так не делайте, братец". Это "братец", как и "Bruder" в начале письма, показывают намерение Петра смягчить допущенную ранее грубость и сделать вид, что ничего существенного не произошло. Но в конце июня царь вновь возвращается к строительству Московской фортеции и Кншшеркрону: "Я зело удивляюсь, что не так делается, как указ дан. Уже довольно и той лап (то есть ругательства), которую пред сим писал, а ныне не знаю, что и делать".

В конечном счете Петр придумал, что ему делать. Он отправляет в Москву гвардейского офицера с поручением расследовать, кто и как осмелился не выполнить его категорического предписания о высылке из столицы Кншшеркрона. Когда офицер доставил материалы расследования Петру, тот убедился, что заседания бояр, на которых обсуждалось это предписание, не протоколировались, постановления не записывались, не регистрировались и мнения. В итоге виновных не оказалось. Показания допрошенных бояр изумляли непосредственностью и простодушием. Один из них заявил: "помянутого резидента Книппера потеснить или б силою послать не смели, а городовым делом (то есть ремонтом Кремля) по тому ж умедлить не посмели".

Царь тут же велел написать "князю-кесарю" Ромодановскому указ: "Изволь объявить всем министрам, чтобы они великие дела, о которых советуются, записывали, и каждый бы министр подписывался под принятым решением, что зело надобно". Прочитав эти слова, выведенные четким канцелярским почерком, Петр в сердцах внес собственноручное дополнение: "и без того отнюдь никакого дела не определять, ибо сим всякого дурость явлена будет".

Военные победы и гражданские дела Петра 1. Оглавление

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.