Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Вопрос о верви

Проблема верви — одна из наиболее темных и трудных Ученые предлагали немало толкований, гипотез, раскрывших ее существо. Но в конечном итоге вервь понималась либо как община территориальная, либо как родственная.1 В советской литературе первую точку зрения отстаивали Б.Д.Греков, М.Н.Тихомиров, Б.А.Романов, И.И.Смирнов, Л.В.Черепнин и др.2;  вторую — С.В.Юшков.3  В.В.Мавродин рассматривает вервь исторически: сначала она была семейной общиной, а в эпоху Пространной Правды вервь — уже сельская община.4 Близок к этому пониманию А.А.Зимин, по мысли которого вервь XII века есть «территориальная община, сложившаяся на базе старинной большой семейной общины».5 Б.А.Рыбаков также полагает, что переход от верви-семьи к верви-общине произошел в XI — XII вв.6 Но на севере «единая кровная вервь» прослеживается вплоть до XIII столетия.1 Наконец, М О. Косвен интерпретировал вервь как патронимию.2

Наиболее полную аргументацию в обоснование территориальной сущности верви развернул Б.Д.Греков. Древнерусскую вервь он сопоставлял с вервью Полицкого статута, считая и ту и другую соседской общиной. Однако соображения Б Д.Грекова насчет полицкой верви оспорил М М.Фрейденберг. «Подлинный характер верви, — подчеркнул он — можно понять, только угадывая в вервнем коллективе общину, скрепленную как поземельными (соседскими), так и родственными связями».3

Длительное время Б.Д.Греков и другие наши историки эволюцию общины в Древней Руси прослеживали по двум звеньям: общине кровнородственной и соседской.4 Благодаря работам отечественных медиевистов, в литературе стала утверждаться теория о трех этапах в развитии общинного строя — это община кровнородственная, земледельческая* (сельская) и марка.' Община же кровнородственная распадается в свою очередь на два типа: родовую общину и болыпесемейнуто.2 Вот почему В.В.Дорошенко как-то справедливо заметил, что ныне было бы анахронизмом говорить «о прямом переходе от родовой общины к соседской (минуя стадию "земледельческой общины", по терминологии К.Маркса)....».3 Указанные выше перемены в науке побуждают еще раз присмотреться к древнерусской верви. О ней Русская Правда говорит лапидарным языком, тон которого, впрочем, позволяет думать, что вервная организация — учреждение, коренящееся в обычаях.4 Она занимала пространную территорию, принадлежавшую ей как самодовлеющему организму. Последнее непосредственно вытекает из слов: «...виревную платити, в чьей верви голова лежить». Однако несколько странное впечатление оставляет эта обобщенная формула, если ее рассматривать под углом зрения соседской общины. Ведь в соседской общине часть земли находится в собственности крестьян-общинников. Поэтому достаточно было обнаружить труп на той земле, чтобы стало ясно, кого подозревать. «Русская Правда» не учитывает такой ситуации. Что это — несовершенство юридического мышления или же нечто другое, предупреждающее нас от отождествления верви с соседской общиной? Мы склоняемся ко второму варианту, считая, что только при общей собственности членов верви на землю могла быть пущена в ход эта обобщенная формула. Значит, вервь — не марка, а какая-то иная форма общины, похожая на земледельческую (сельскую) общину, предшествующую ей.1

Учеными давно замечено, что в Русской Правде термины «вервь» и «люди» порой совпадают друг с другом.2 Следовательно, мы должны оставить мысль о верви как коллективе исключительно семейном и родственном. Лексика древнерусских памятников для обозначения родственных отношений в аспекте собирательном предоставляет иные слова — «род», «родин», «ближние».3 Термин «люди», обращенный законодателем к верви, затрудняет ее истолкование не только в смысле болыпесемейном, но и патронимическом, особенно в том виде, в каком она обрисована у М.О.Косвена. Но нельзя не признать правоту последнего, когда он пишет: «Особых замечаний заслуживает институт «дикой вины и виры». Как известно, индивидуальная уголовная ответственность — порядок сравнительно поздний. Ему предшествовала составлявшая один из устоев родового права коллективная ответственность родовой группы. При композиции это была материальная денежная ответственность. С распадом родовых отношений это начало изживается, круг ответственных сокращается, ограничиваясь семьей».1 Коллективную ответственность верви Рус-екая Правда подает осязаемо (ст. ст. 3 — 6 Пр. Пр.). Отсюда заключаем, что родственные связи полностью еще в ней не исчезли и сохраняют значение. Вервь будет однобоко понята, если полагать ее чисто родственным объединением или же союзом, полностью очищенным от кровных связей. Она, по-видимому, совмещала и то, и другое. Такой подход к верви был намечен в свое время Ф.И.Леонтовичем. «Верви и задруги, — писал он, — представляют собственно переходную ступень к чисто общинным формам жизни. Приняв в себя элементы, чуждые семье, коренясь отчасти в отношениях договорных, задруга отодвинула на второй план связи кровные, патриархальные». В этом же направлении идет и М.М.Фрейденберг, угадывающий в вервном коллективе Полицкого статута «общину, скрепленную как поземельными (соседскими), так и родственными связями».3

М.О.Косвен расценивает круговую ответственность верви в качестве договорного института, в соответствии с которым вервный союз «уже не в силу обязательной родовой коллективной ответственности, а в порядке особого соглашения о взаимопомощи и круговой поруке берет на себя ответственность за своих членов перед государственной властью».4 Не отрицая вероятия договорных принципов, мы, однако, же ясны ограничить их действие, введя понятие «отчасти», заимствованное у ф. И.Леонтовича. Ведь договор заключается И м уплате «дикой виры». Что касается убийства княжого мужа в разбое (ст. 3 Пр. Пр.), то «виревную» платят все члены верви без исключения, независимо от их желания. Вообще же гипотеза об особом соглашении, предусматривающем взаимопомощь и круговую поруку, требует пояснений. Б.Д.Греков, размышляя над «дикой вирой», приуроченной к процедуре взаимной помощи, заключает: «Наконец, в Пространной "Правде" мы имеем очень интересный институт "дикой виры", который говорит нам о том, что вервь в XII в. уже перестает помогать своим членам в платеже штрафов, а помогает лишь тем, кто заранее о себе в этом смысле позаботился, т.е. тем, кто вложился предварительно в "дикую виру"... Это говорит нам о том, что к XII в. члены верви перестали быть равными в своих правах, что среди них выделилась группа, надо думать, людей более зажиточных, которые могли платить все взносы, связанные с участием в «дикой вире».1 Статья 8 Пространной Правды, на которую ссылается Б.Д.Греков, ни словом не обмолвилась об утрате равенства прав членов верви. Она констатирует только случай, когда кто-либо «не вложится в дикую виру». Стало быть, речь идет о том, что человек, входящий в состав верви, волен платить по общинной раскладке или же по каким-нибудь обстоятельствам отказаться от этого. Далее, почему мы должны остановиться лишь на одном предположении о выделении внутри верви людей более зажиточных. Вполне правдоподобна и другая ситуация, когда инкорпорированный в общину чужак, что бывало нередко, не успел или не сумел «вложиться в дикую виру» и тем самым заручиться поддержкой верви на случай необходимости платы штрафа. Проникновение в вервь чужеродцев нарушало кровнородственную схему, приспособляя ее к соседским интересам. Старая община давала трещину, что находило отражение и на функционировании коллективной ответственности: суживаясь, она превращалась постепенно в паллиативную меру. В таком виде мы а < застаем круговую ответственность в Пространной Русской Правде. Но это означает, что родственные отношения в верви заметно влияли на течение жизни.1 Таким образом, договорный характер участия в уплате «дикой виры» хотя и может быть принят, но с ограничениями.

Не противоречит ли нашим выводам существование круговой поруки в значительно более позднее время? Нисколько. Нельзя представлять круговую поруку неизменной на протяжении веков. В Русской Правде она является с одним любопытным свойством: вервь помогает «головнику» изобличенному, чего не заметно в последующих памятниках. «Оже учинится вира, — значится в Двинской Уставной грамоте, — где кого утепуть, ине душегубца изышуть; а не найдуть душегубца, ине дадуть наместником десять рублев, а за кровавую рану тридцать бел, а за синюю рану пятнадцать бел, а вина противу того». Тут определяется только общинная вира, но нет сомнения, что такая же вира полагается на преступника, находящегося «налицо».4 Псковская судная грамота устанавливает индивидуальную ответственность за убийство: «да учинит головщину, ибо быти ему самому в головщине»;   «а где учинится головшина, а доличат коего головника, ино князю на головни-ках взять рубль продажи».2 В Договорной грамоте короля польского и великого князя литовского Казимира IV с Великим Новгородом читаем: «А сведется вира, убьют сотцкого в селе, ино тебе взяти полтина, а не сотцкого, ино четыре гривны, а нам вир не таити в Новгороде; а о убийстве вир нет».3 Стало быть, «если доказано, что смертный случай  есть убийство и преступник отыскан, то община ничего не платит».  Судебник 1497 г. предписывает: «А доведут на кого татбу, или розбой, или душегубство или ябедничество, или иное какое лихое дело, и будет ведомой лихой, и боярину того велети казнити смертною казнью, а исцево велети доправити из его статка, а что ся у статка останет, ино то боярину и диаку имати себе... А не будет у которого лихого статка, чем исцево заплатити, и боярину лихого истцу в его гибели не выдати, а велети казнити смертною казнию тиуну великого князя московскому да дворскому»,  «а государскому убойце и коромолнику, церковному татю и головному, и подымщику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью»;  «а доведут на кого татбу, или розбой, или душегубство, или ябед-ничьство, или иное какое лихое дело, а будеть ведомой лихой, и ему того велети казнити смертною казнью, а исцево доправити из его статка: а что ся у статка останеть, ино то наместнику и его тиуну имати себе. А не будеть у которого лихого статка чем истцево заплатить, и ему того лихого истцю в его гибели не выдати велети его казнити смертною казнью».  По Царскому Судебнику 1550г. суд и расправа те же.1 Личную ответственность определяет также Соборное Уложение 1649г.2 Преследованию подвергались, согласно Уложению, лишь укрыватели преступника. Если след «разбойников» ведет к селу, то жители обязаны отвести его — эпизод, живо напоминающий «гонение следа» Русской Правды:4 «А которых людей разбойники разобьют, или тати покрадут, и за теми разбойники и за татьми истцы, собрався, следом придут в село, или в деревню, и те люди, к которым следом придут, следу от себя не отведут: и про то обыскати, и погонных людей распросити. И будет в обысках и погонные люди на них скажут, что они следу не отвели: и тех людей по обыском и по погонных людей речам пытати, и указ им чинити, до чего доведется».5 Было бы крайне неосторожно на основании формального процедурного сходства заключать о социальном тождестве «уложенного» села и верви Русской Правды. Но так, в сущности, и поступают М.Н.Ясинский с Б.Д.Грековым, разница в малом: они привлекают литовско-русские акты XV — XVI вв.6 Этот прием нельзя признать удачным, ибо «гонение следа», упоминающееся в поздних источниках, никак не означает совпадения социальных параметров; крестьянская община могла переродиться, а способы дознания оставались прежними, что превосходно подтверждается ст. 60 главы XXI «О разбойных и татиных делах» Соборного Уложения, которую мы только что итировали. Странное впечатление производит довод «Не вдаваясь в детали, хочу лишь отметить, что эта процедур3 ("гонение следа" — И.Ф.) бьша бы совершенно ненужной, если бы Речь шла ° большой семье, где все родственники знают друг друга и могли бы либо вьщать своего родственника совершившего кражу, либо заплатить за него без всякого "гонения следа"».1 В детали все же следовало бы войти, хотя бы в одну, когда в преступлении сородичи не повинны и, следовательно, полны решимости «отвести след», т.е. реализовать свое законное право. Вот тут-то и необходимо было «гонение следа» с целью отвести его и тем самым «обелиться».

Таким образом, содействие верви «головнику» при уплате денежного штрафа отличает Русскую Правду от позднейших законодательных установлений. Данное проявление коллективизма выражало специфические особенности социальной структуры вервной общины, объясняемые кровнородственными отношениями, влиявшими на строй древнерусской верви. Но этот коллективизм ко временам Пространной Правды утратил былую первозданность и под напором новых течений, прибивавших к верви чужаков, которые нарушали ее кровную целостность, начал исчезать, пока не пропал окончательно. Русская Правда еще застала его, но в половинчатом, стесняемом договорными новшествами виде. Вервь, вероятно, сочетала в себе родственные и соседские связи, элементы общинной и индивидуальной собственности, занимая промежуточное положение между семейной общиной и территориальной. На Севере подобные общины встречаются даже в XV в.: «Се Даша шунжане землю святому Николе Петре Адкине з детми и с племенем, Тоивод Идуеве з детми и с племенем, Якове Орине з детми и с племенем, Оншута Иванове с братом, Волосе Петрове з братьею, Иване Кондратове з братьею, Ивана Тайне с братьею, Василеи Тимошкине з детми, и Кирка з детми.

Оглавление

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.