Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Древнерусская семья

Современные представления о семье в Древнерусском государстве покоятся главным образом на положениях, почерпнутых из произведений Б.Д.Грекова, который считал, что господствующей формой семьи на Руси X — XII вв. являлась малая, индивидуальная семья.2 Наряду с малыми семьями Б.Д.Греков признавал существование и больших семей.3 Сходный образ мыслей замечаем у новейшего исследователя Я.Н.Щапова.4 По мнению же О.М.Рапова, у восточных славян, начиная с VI в. нашей эры, вовсе не было больших семей, но бытовали одни лишь малые семьи.5 Так ли это?

В недатированной части Повести временных лет есть сжатое, но замечательное по выразительности описание нравов восточнославянских племен. Среди дикостей, шокировавших инока-постника, летопись упоминает брачные обычаи древлян, радимичей, вятичей и северян. Закоснелые лесовики-древляне брака, оказывается, не имели, а «умыкиваху у воды девиця».1 Женихи остальных племен были «галантнее» — похищали невест не иначе, как «съвещашеся с нею», и держали «по две и по три жены».2

Б.Д.Греков, разбираясь в семейных делах этих племен, допускал, что они «знают во всяком случае полигамную патриархальную семью, а может быть, и парный брак».3 Похищение женщин, по словам Ф.Энгельса, начинается со времени возникновения парного брака. Значит, и умыкание и многоженство, определенно засвидетельствованное древним памятником, — иллюстрация семейно-бытовой архаики, ибо парный брак характерен для стадии варварства.5

Летописец, повествуя о симпатичных ему полянах, говорит: «...брачный обычай имяху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечер, а заутра приношаху по ней что вдадуче».6 В.О.Ключевский, опираясь на Ипатьевский вариант «Повести», содержащий чтение «что на ней вдадуче», не без оснований переводит «на ней» в смысле «за нее».7 Ежели придерживаться Ипатьевского списка, нужно признать, что в нем содержится древнейшее свидетельство о вене — выкупе, уплачиваемом за невесту. Но покупка женщин — столь же старый институт, как и похищение, сопровождающий парную семью, появившуюся «на рубеже между дикостью и варварством, большей частью уже на высшей ступени дикости, кое-где лишь на низшей ступени варварства». Наши рассуждения призваны, разумеется, не для того, чтобы опустить полян до уровня дремучих дикарей, как это тенденциозно сделал в отношении древлян, радимичей, вятичей и прочих летописец. Хотелось бы только сказать: «кроткие» поляне в семейной организации не намного превзошли другие племена, и «книжный списатель» зря расхваливал несуществующие их добродетели, выдавая желаемое за действительное. Б.Д.Греков поспешил, когда, доверившись летописной филиппике, заключал: «Здесь победа моногамной формы семьи обнаружилась несколько раньше, чем у других славянских племен, и летопись этот факт отмечает с полной отчетливостью. Это произошло, несомненно, задолго до времени, когда жил и писал автор «Повести». Вот факты: «Бе же Володимер побежден похотью женьскою, — оповещает "Повесть временных лет", — и быша ему водимыя: Рогнедь, юже посади на Лыбеди, иде же ныне стоить сельце Предъславино, от нея же роди 4 сыны: Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери; от грекине — Святополка; от чехине — Вышеслава; а от другое — Святослава и Мьстислава; а от болгарыни — Бориса и Глеба».1 К «водимым» добавим 800 наложниц, содержащихся в Вышгороде, Белгороде и Берестовом.2 М.М.Ковалевский называет все это полигамией.3 Владимир Святой не одиночка, он только в силу личных способностей ярче выразил дух эпохи.

Церковный устав Ярослава предписывает: «Аще мужь оженится иною женою, а с старою не роспустився, мужь митрополиту в вине, а молодую пояти в дом церковный; а с старою ему жити».4 В ст. 15 Устава сказано: «Аще кто иметь две жене водить, митрополиту 20 гривен, а котораа подлегла, тую понята в дом церковный, а первую жену държати и водити по закону; а иметь ю лихо водити и дръжати, казнию казнити его». Случалась противоположная расстановка героев: «Аще два брата будуть с единою женою, митрополиту 30 гривен, а жена поняти в дом церковный».6 Нередко «девок» умыкают, не задумываясь, боярская ли это дочь или меньших бояр, или просто добрых людей.7 Особенно колоритна в этом отношении ст. 6: «Иже девку кто умолвить к себе (вспомним: «с нею же кто съвещашеся») и дасть ю в толоку, а на умычнице митрополиту гривна серебра, а на толочянех по 60, а князь казнить». Это «компанейское предприятие» Б.А.Романов осторожно именует пережитком группового брака.1 Действительно, в глубокой древности «при похищении женщин проявляются уже... признаки перехода к единобрачию, по крайней мере в форме парного брака: когда молодой человек с помощью своих друзей похитил или увел девушку, они все по очереди вступают с ней в половую связь, но после этого она считается женой того молодого человека, который был зачинщиком похищения».2 Может быть, ст. 6 Устава отобразила пережиток парного брака в наиболее раннем его виде.

Парная семья, а по выражению Л.Моргана, синдиасмическая, отличалась тем, что не была устойчивой, «муж мог по своему желанию отослать свою жену и взять другую, не причиняя первой обиды, а жена пользовалась таким же правом покинуть своего мужа и взять другого, при условии, чтобы это не нарушало порядков ее племени и ее рода».3 В Церковном Уставе Ярослава древнерусская семья пригнана слабо, она то и дело разваливается: то муж уходит (ст. 16), то жена (ст. 9). Поводы разные, не исключая «лихой недуг, слепоту и долгую болезнь» супругов (ст. 10). Но в Уставе чувствуется и другая тенденция. Мысль законодателя здесь «работает над возможными поводами к разводу, какие мог бы предъявить муж. Как сторона, ищущая этих поводов, мыслится преимущественно он».4 Согласно М.М.Ковалевскому, «в патриархальную эпоху правом на развод пользовался только муж...». Нас не должно это приводить в недоумение, так как патриархальная семья исходит непосредственно из синдиасмической, возникшей на пограничной линии между диким состоянием и варварством, но сохранявшейся «на средней ступени и большей части позднейшей ступени варварства, когда была вытеснена низшей формой моногамной семьи». Поэтому семейные отношения могут комбинироваться из самых различных сочетаний, особенно в переходный период. В Древней Руси, мы убедились, они были настолько перегружены пережиточными чертами, что говорить о господстве индивидуальной семьи в это время можно лишь в плену самогипноза. Продолжим, впрочем, наши наблюдения. Митрополит Иоанн мечет громы против тех, кто «без стыда и срама 2 жене имеют».2 Он знаком и с троеженцами.3 Ведает о подобных также митрополит Георгий.4 А Церковный Устав Всеволода знает и более любвеобильных: «А се изъисках: у третиеи жене и у четвертой детем прелюбоедеинаа часть в животе». «Умычка» тоже известна Уставу.6 Следовательно, мы вправе усомниться в моральных преимуществах полян над другими восточнославянскими племенами и отнести их к области летописной фантазии, совершенно несогласующейся с прозаической действительностью, к разряду романтических грез, застилавших истину обыденной жизни. И если еще в XII в. часто случалось многоженство, то какая патриархальщина царила в семейном быту славян перед образованием Древнерусского государства?! Такая же древность бытовала, надо думать, и в имущественных отношениях, и мы вправе предположить о существовании больших семейных коммун, обладающих правом коллективной собственности.

Посмотрим, насколько наши наблюдения согласуются с археологическими материалами. Возьмем городище Новотроицкое как вполне типичное для восточнославянских поселений VIII — IX вв. и как полнее всего исследованное. Заслуга изучения городища принадлежит И.И.Ляпушкину. Поселение «находится на юго-восточной окраине с. Новотроицкого Сумской области Лебединского района, на одном из мысов правого высокого коренного берега р. Пела».1 Общая площадь городища 3500 кв.м.2 Обнаруженные жилища полуземляночного типа, «средние размеры их 3 — 3,5 на 4 — 4,5 м при глубине около 1м». В каждом из них помещалась печь, «вырезанная в глиняном, кубовидной формы останце одновременно с сооружением нижней части жилища. Только в жилищах на юго-восточном склоне мыса печи вылеплены из глины».4 Наряду с остатками жилищ обследование выявило «большое число остатков построек хозяйственного назначения. Всего их оказалось около сотни».5 Возник поселок на рубеже VIII — IX вв., а прекратил существование в конце IX — начале X в.6 В хозяйственных занятиях населения преобладало земледелие.7 Это было полевое пашенное земледелие, причем для обработки земли применялось как рало, так и более сложное орудие, снабженное плужным ножом (череслом).8 Кроме земледелия, «значительное место в хозяйственной деятельности поселка занимало скотоводство».9 «Наряду с земледелием и скотоводством население занималось и некоторыми сельскохозяйственными промыслами, такими, как охота и рыболовство».10 Ремесленное производство также являлось составной отраслью экономики жителей городища. И.И.Ляпушкин определяет исследуемый поселок «как территориальную общину, а ее членов как мелких земледельцев-общинников (смердов древнерусской летописи)». Он так поясняет свое предположение: «Как известно, наиболее характерной отличительной чертой территориальной общины от родовой является объединение не связанных родством малых семей, живущих в отдельных домах и ведущих свое отдельное хозяйство (как пережиточное явление в составе территориальных общин встречаются большие патриархальные семьи). Именно остатки таких хозяйственных ячеек, состоящих из отдельных небольших жилых построек и прилегающих к ним таких же хозяйственных сооружений (погребов, кладовок и т.п.), сопровождаемых хозяйственным и бытовым инвентарем... и были выявлены при раскопках городища. Среди полсотни жилищно-хозяйственных комплексов нет ни одного, который можно было бы связать с жизнью общества, ведущего свое хозяйство на коллективных началах (размеры жилищ 15 — 20 кв. м., а постройки хозяйственного назначения, погреба и кладовые — совсем миниатюрные). Эти жилищно-хозяйственные комплексы могли принадлежать лишь малым семьям, что, однако, ни в какой мере не исключает, а чаще всего предполагает, как это имело место вплоть до XX в., наличие между некоторыми из этих семей близкого кровного родства. Наличие таких общественных отношений у славянских племен Левобережья в IX в. находит подтверждение и в письменных источниках. Под 859 г. в «Повести временных лет» записано: «Имаху дань Варязи из замо-рья, на Чюди и на Словенах, на Мери и на всех Кривичех, а Козари имаху на Полянех, и на Северах и на Вятичех, имаху по белей веверице от дыма». «Дымом», или «двором», может обозначаться несомненно лишь хозяйство индивидуальное, мелкого собственника, а не коллективное. Счет по «дворам», или «дымам» в сельских общинах дожил до революции. Мы намеренно привели такую пространную выдержку из книги И.И.Ляпушкина, чтобы полнее (причем словами самого автора) продемонстрировать его основные доводы. Итак, когда И.И.Ляпушкин доказывал, что восточные славяне накануне образования Древнерусского государства группировались в малые семьи (4 — 5 чел.), он приводил два главных аргумента: небольшой размер жилых полуземлянок (10 — 20 кв.м.), поставленных отдельно друг от друга, и малая, «миниатюрная» величина хозяйственных построек, примыкавших к жилищам. Но такое осмысление археологических памятников нам представляется формальным, потому как незначительные размеры жилых строений никоим образом не значат, что в них должны размещаться только самостоятельные малые семьи. В самом деле, чем объяснить, к примеру, встречающиеся у триполыдев жилища-полуземлянки, сходные по площади с восточнославянскими. На раннетрипольских поселениях попадаются полуземлянки размером 3,5 х 2,2 м, 6 х 3,8 м, 3,4 х 4 м и т.п. По мнению Т.С.Пассек, полуземляночный тип жилища преобладал у ранних трипольцев, являясь пережиточной формой жилья еще со времен неолита.3 Во многих полуземлянках обнаружен богатый набор бытовых предметов и орудий труда. Для формального взгляда всех этих признаков предостаточно, чтобы пуститься в рассуждения о малой семье с ее важнейшими индивидуальными чертами. Берем другой пример, касающийся зарубинецкой культуры. Поздние зарубинцы (I - II вв. н.э.) обитали в жилищах-полуземлянках, размеры которых колебались от 10 до 20 кв.м.1 Тем не менее социальные отношения у них развивались еще в рамках первобытнообщинного строя.2

Не предопределяет однозначного решения и то обстоятельство, что восточнославянские жилища стояли врозь, не соединяясь никакими переходами, и сопровождались хозяйственными сооружениями. Вот поселение Джейтун в южном Туркменистане. «Этот полностью вскрытый неолитический поселок, — пишет В.М.Массой, — состоял из 30 небольших однокомнатных домов, принадлежащих, судя по величине, парным семьям. Около каждого дома располагались небольшой дворик и хозяйственные строения».3 А вот — русское печище, тесное семейное единение ближайших родственников: дядей, племянников, двоюродных братьев. «Они могут жить в одной "избе"... могут и расселяться по разным избам, подстроенным одна к другой», но все же они — нераздельное печище.4 И.В.Лучицкий описал аналогичные факты, относящиеся к XIX в.: «В Полтавском уезде в одном селе найден был двор, в котором живут совместно 3 женатых брата, один холостой и мачеха. Последняя "дае прывщ" (главенствует в доме), старшая невестка заведовает стряпней и продовольственными запасами, и все имеют общий стол. Женатые имеют отдельные помещения, свой скот, свою одежду, но земледелием занимаются сообща...». То же и в Миргородском уезде. «В хуторе Масловском живет семья из дяди и двух женатых племянников от разных братьев. При каждом племяннике живут их родные матери, и однако вся семья почитает дядю и его жену за родителей и жена дяди главенствует. Живут в разных хатах, но имеют не только общий стол, хлеб и скот, но даже одежду делают на общий счет и ведут хлебопашество сообща». Все это напоминало И.В.Лучицкому сербскую задругу.2 В 1872 г. Д.Самоквасову стало известно о крестьянской семье, жившей в селении Воробьевке Черемошенской волости Курского уезда, состоящей из 42 человек и управляемой выборным старшиной.3 Она размещалась в одном дворе, состоявшем из 4 изб.4 У кочевых и полукочевых народов видим подобную картину.5

И.И.Ляпушкин забывает, что малая семья зарождается и вызревает в семейной общине.6 Именно в недрах большой семьи малая приобретает некоторую самостоятельность, она как бы обосабливается внутри родственного ей коллектива. «Обособление малой семьи идет первоначально только по линии потребления, тогда как в отношении производства она еще целиком остается растворенной в общем, остающемся неизменно коллективным, труде большой семьи».1 Индивидуализация малой семьи «сопровождается ее локальным выделением в общесемейном жилище. Малая семья получает либо отдельное помещение в общем доме, что составляет более архаическую форму, либо более изолированное помещение в виде пристройки к основному жилищу, либо, наконец, отдельное строение на общесемейной усадьбе».2 Может быть, изолированные землянки городища Новотроицкого и есть такого рода дифференцированные жилища малых семей, бывших клетками болынесемейного организма. Думается, что эта догадка ничуть не хуже предположений, выдвинутых И.И.Ляпушкиным. Мало того, некоторые особенности восточнославянских древностей позволяют говорить о большой семье. Сюда в первую очередь нужно отнести характер размещения хозяйственных построек. Так, значительная часть хозяйственных ям городища Новотроицкого, исчисляемых десятками, расположена самостоятельно, без видимой связи с жилищами.3 Наземные же хозяйственные сооружения поставлены за чертой жилого комплекса. Возможно, все они находились в общей собственности обитателей городища. Замечено далее, что восточнославянские жилища на поселениях лежали гнездами.5 Но гнездовой план застройки — не показатель малосемейного уклада.1 Однако как бы мы не толковали археологический материал, несомненно одно: он позволяет заключать и о большой семье, и о малой. Весьма примечательны в этой связи суждения Т.Н.Никольской, обследовавшей древнерусское селище Лебедку с ее полуземляночными (4x4 м, 4x5 м, 3x2,2 м) и наземными (4x5 м) жилищами.2 Отвечая на вопрос, кто владел домами на селище, она пишет: «...первоначально они принадлежали ближайшим родственникам, а впоследствии просто соседям».3 Следовательно, в них могла проживать как большая семья, так и малая. А это значит, что на основе одних лишь археологических источников воссоздать картину семейного быта у восточных славян VI — IX вв. и Древней Руси XXII вв. не представляется возможным.4

Трудно согласиться с И.И.Ляпушкиным, когда он отождествляет близкое кровное родство времени восточных славян и XIX века.5 Это значит полностью перечеркнуть историю семейных отношений. Если среди разгула частнособственнических инстинктов родственные связи выступают больше как моральное переживание, то в отдаленном прошлом тесное единение по родству, как правило, сопровождается единением по хозяйству.

Нельзя признать обязательным толкование И.И.Ляпушкиным летописного текста, обозначенного под 859 годом. Почему «дым» должен непременно означать «лишь хозяйство индивидуальное, мелкого собственника, а не коллективное», непонятно. Кстати, автор опять поступил крайне неосторожно, уравняв «дым» летописи как счетную фискальную единицу с «двором» или «дымом» русских крестьянских общин, доживших до революции. Надо, видимо, все же допускать, что термин не остается однозначным на протяжении веков и постепенно эволюционирует, меняя содержание. В старину он, вероятно, ассоциировался с семейными отношениями. М.О.Косвен пишет: «Другой ряд терминов, вместе с понятием хозяйственного единства, характерным образом выражает и

потребительское единство. Таковы дым, камин — у южных славян, огнище и печище — на севере России, дым и то же печище в литовско-русских актах. Сюда же относится такое обозначение членов семейной общины, как санскритское ekapatena vasatam, "совместно готовящие пищу", термин пруссов-литовцев "братья, живущие вместе на одном хлебе", па jednom chlebe или pri ednom stole словаков, "у одного дыма грелись" у сербов Метохской области, "на том же хлебе, в одном дыму" литовско-русских актов или "в едином хлебе" украинских актов XVIII в.; аналогичны термины chlebeti чехов, chlebojedzoy поляков».2 Общеизвестно, что имущественное расслоение завязывается внутри рода, превращая общность интересов «в антагонизм между членами рода». Оно взрывает «старую коммунистическую домашнюю общину везде, где она еще сохранилась; вместе с ней исчезает и совместная обработка земли средствами этой общины. Пахотная земля предоставляется в пользование отдельным семьям — сначала на время, потом раз и навсегда, переход ее в полную частную собственность совершается постепенно и параллельно с переходом парного брака в моногамию. Отдельная семья становится хозяйственной единицей общества».2 И.И.Ляпушкину не посчастливилось найти отчетливые следы имущественной дифференциации у обитателей Новотроицкого городища, ибо «уровень материального благополучия отдельных членов общины был более или менее одинаков».3 По разумению же самого автора, некоторые отрасли ремесленного производства (обработка цветных металлов, кузнечное дело) отделились от сельского хозяйства, а «появление ремесла в поселке естественно должно было вызвать к жизни и появление внутреннего обмена».4 Новотроицкая община, обремененная предпосылками новых, классовых отношений, стояла на грани перехода от бесклассового общества к классовому.5 Спрашивается, где экономическая основа указанных процессов? Ведь без резко выраженных имущественных различий они попросту немыслимы.

Археологический материал, добытый И.И.Ляпушкиным и другими учеными, нашел истолкователя в лице О.М.Рапова. Поскольку суждения автора затрагивают принципиальные явления, приходится разобраться в их убедительности. Вооружаясь находками, сделанными И.И.Ляпушкиным при раскопках городища Новотроицкого, О.М.Рапов заявляет: «В ряде домов и хозяйственных помещений были найдены орудия сельскохозяйственного производства (сошники, косы, мотыги, топоры), что свидетельствует в пользу принадлежности орудий производства отдельным домохозяевам, а не коллективу обитателей городища».1 Что же мы видим в действительности?

Сошников И.И.Ляпушкиным обнаружено 2, один из них лежал вне жилища (в кв. П 15), второй — «на краю ямы жилища № 47».2 Кроме сошников, попались 3 косы, две из которых замечены за пределами жилища ( в кв. Э 14 и ГГ 6), а одна выявлена в хозяйственной постройке № 51.3 Сельскохозяйственные мотыжки в количестве трех штук были открыты в кв. К 9, ЖЖ 2 и в наземной постройке I.4 Один топор И.И.Ляпушкин нашел в кв. М 7 и два тесла в кв.кв. Т 21 и КК 3. Лишь единственное тесло подобрано в жилище № 23. Ю.М.Рапов почему-то умолчал о серпах, представленных двумя экземплярами. Не потому ли, что они находились за пределами жилых и хозяйственных сооружений, т. е. в кв. кв. Ф 12 и ГГ 3? Таким образом, мы не знаем, из чего О.М.Рапов составил ряд домов и хозяйственных помещений с орудиями сельскохозяйственного производства. Для этого нет достаточного археологического материала. Недаром сам И.И.Ляпушкин, завершая обзор находок из железа, подчеркивает: «Все описанные выше вещи из железа были найдены в самых различных уголках территории поселения. В размещении их никакой закономерности не прослеживается, кроме разве одной: почти все они (за исключением нескольких вещей) найдены в культурных отложениях, вне границ жилых и хозяйственных построек».1

О.М.Рапов утверждает: «К каждому жилищу примыкали одна или несколько хозяйственных ям, а также хозяйственные постройки небольших размеров».2 Достаточно даже беглого взгляда на общий план раскопок, чтобы убедиться в поспешности этого заключения. Некоторые жилища (например, № 13, j 27, 17 и др.) вовсе не имеют ни ям, ни построек, другие (№ 12, ; 25, 22, 15) располагают одной лишь ямой.3

Далее О.М.Рапов говорит: «Ярким свидетельством индивидуализации семей данного (Новотроицкого. — И.Ф.) городища являются клейма, нанесенные на донца глиняных лепных сковородок, найденных при раскопках».4 Если бы автор внимательнее изучил археологический материал, он непременно бы заметил, что сковородки с крестами были обнаружены в двух жилищах (№ 11, 26), расположенных по соседству, и в яме № 13, выкопанной рядом совсем с другими жилищами.5 По крайней мере странным выглядит нежелание О.М.Рапова считаться с указанием И.И.Ляпушкина в том, что «сковородки с прочерченными крестами с внутренней стороны были найдены в поселениях, удаленных друг от друга не на одну сотню километров. Раскопками Г.И.Смирновой такая сковородка была обнаружена в поселении Незвиско Станиславской области Обертинского района. Обломок сковородки с таким же крестом на дне (с внутренней стороны) нами был найден при раскопках в 1956 г. поселения близ с.Выгоничи Брянской области (на Десне). В собраниях Киевского исторического музея имеется обломок сковородки с крестом из поселения у с.Выползово Черниговской области (на Десне)».1 Отсюда ясно, что кресты на сковородках, извлеченных при раскопках городища Новотроицкого, могут быть ярким свидетельством чего угодно, только не индивидуализации малых семей, ибо квалифицировать их клейма — знаки частной собственности — было бы явной натяжкой. Нельзя считать знаками собственности и отметины на пряслицах из поселения уличей на р.Тясмине, зарегистрированные Д.Т.Березовцом, поскольку не на всех них имеются пометины.2 Если стать на точку зрения О.М.Рапова, то как расценивать пряслица, на которых нет никаких знаков? Кстати, О.М.Рапов знаком с книгой Г.Б.Федорова о населении Прутско-Днестровского междуречья в первом тысячелетии новой эры. В ней он мог бы, между прочим, почерпнуть следующее: для славян Поднестровья VI-IX вв. характерно «отсутствие клейм мастеров и других знаков собственности».3 Однако О.М.Рапов благополучно миновал это довольно красноречивое указание.

Не изменяет он своих приемов интерпретации археологических данных, отображающих жизнь более позднего времени, — XI — XIII вв. Оперируя керамикой с клеймами, найденной В.В.Седовым на территории предполагаемого села Дросенского, О.М.Рапов убеждается в том, что эти клейма — знаки частной собственности малых семей.1 Между тем В.В.Седов пишет: «Небольшая площадь раскопа, разновременность вскрытых построек, их небольшое число — все это не позволяет окончательно решить вопрос о значении гончарных клейм вообще. Во всяком случае, нет каких-либо серьезных оснований ни для отрицания вывода Б.А.Рыбакова, считающего их знаками гончаров-ремесленников, ни для утверждения, что это метки собственности владельцев сосудов».2 Сам В.В.Седов склонен толковать клейма в смысле ремесленных знаков.3 Но у О.М.Рапова об этом опять-таки ни слова.

Приведенные выше образцы исследовательской техники, применяемой О.М.Раповым, вынуждают признать его методику использования археологических источников неудачной, поскольку она страдает односторонностью (выборочностью), а в некоторых случаях даже искажением (возможно, невольным) археологических источников.

Пора, однако, вернуться к письменным источникам. Летописный памфлет, развенчивающий древлян, северян, радимичей и вятичей, сохранил наименования степеней родства, отталкиваясь от которых нетрудно определить состав восточнославянской семьи. Перепись родичей включает по крайней мере три поколения, что предполагает существование большой семьи. В 971 году Святослав Игоревич брал дань на греках «и за убьеныя, глаголя, яко "род его возметь"».5 Контуры большой семьи уверенно очерчивает Церковный Устав Ярослава. Б.А.Романов, сводя к общему знаменателю скандальные внут-рисемейные происшествия, преследуемые Уставом, замечает:

«Когда дерутся свекровь со снохой, деверь с ятровью, — это неразделившаяся по смерти отца семья в составе вдовы и взрослых сыновей, остающихся под одной крышей. Когда «блудят» отец с «дщерью», пасынок с мачехой («кто с мачехой впадет в блуд»), свекор со снохой или деверь не только с ятровью, но и с «падчерицею», — то перед нами жив еще и отец, а выросло уже третье поколение».1 В столкновениях с внешним миром такой родственный союз выступал сплоченно. «Если кто-нибудь возбудит тяжбу против другого, — встречаем в арабском источнике, — он зовет его к суду царя, и там они спорят. Если царю удается решить спор, то совершается по его желанию; если же тяжущиеся не приходят к соглашению по слову царя, он велит им состязаться своими мечами; чей меч окажется острее, за тем признается победа. Родственники обеих сторон выходят и становятся с оружием; соперники начинают драться мечами; кто одержит верх над своим противником, в пользу того решается спор». Немудрено, что обязанность кровной мести возлагалась на каждого домочадца. Знаменитая статья первая Краткой Правды провозглашает: «Оубьеть моужь моужа, то мьстить братоу брата, или сынови отца, либо отцю сына, или братоучадоу, либо сестриноу сынови; еще не боудеть кто мьстя, то 40 гривен за головоу...».3 Еще К.С.Аксаков понимал эту статью как обозначение семьи. Современный исследователь А.А.Зимин также считает, что тут «основой общества является уже не род, а большая семья. Статья 1 Краткой Правды в своей основной части рисует семейный, а не родовой принцип мести». Таким образом, данная статья не только уточняет состав мстителей, но без обиняков указывает, что большая семья покончила с родом и утвердила себя прочно в древнерусском обществе.

В литературе высказывалось мнение, будто Правда Ярослава ограничила кровную месть ближайшими родственниками, почему месть и представлена якобы в усеченном виде.3 Идея об ограничении кровной мести построена на явном недоразумении. Она была бы справедливой, если бы изучаемое общество покоилось на родовом начале. Но поскольку ячейкой общежития стала большая семья, то, естественно, мстить могли единственно лишь ее члены.

Не следует забывать о своеобразном значении мести как предупредительной мере, ограждающей род, а потом семью от нанесения материального ущерба со стороны других родов и семей. В древнем обществе жизнь человека взвешивалась не с точки зрения отвлеченных генеалогических расчетов, хотя и ими нельзя пренебрегать, но сообразуясь по преимуществу с прикладной ролью человека в добывании средств, потребных для жизни. Поэтому уже при родовом строе кровная месть часто предупреждается выражением сожаления, сопровождаемом дарами значительной ценности.

В средневековье право получать и обязанность платить вергельд распространялось на лиц, входивших в круг наследников убитого.2 А.Попов как-то хорошо сказал: «Единство рода... переходит в единство семейства; потому месть, основанная на мысли о безусловном единстве и самостоятельности рода, переходит в семейную месть». Заменив род в качестве хозяйственной единицы, большая семья уменьшила и число мстителей потому, что сама была меньше рода. Итак, ст. 1 Краткой Правды об ограничении кровной мести ничего не говорит.

В прямой связи с вышеизложенным следует толковать фразу «аще не будеть кто мстя» анализируемой статьи. Комментаторы Русской Правды нередко усматривают в ней намек на отсутствие мстителей, способных покарать виновного. Но есть более удачные разъяснения. В.И.Сергеевич писал: «В памятниках древнего русского права нет указаний на существование у нас особого обряда примирения, но ст. 1 Русской Правды говорит о мести и выкупе альтернативно и предоставляет обиженному выбор. Выражение «аще не будеть кто мьстя, то 40 гривен за головоу» надо понимать не в том смысле, что выкуп берут, когда некому мстить. Если некому мстить, то и выкуп платить некому. Это выражение значит: выкуп платится в том случае, когда нет желающих мстить».1 Недавно Л.В.Черепнин решал вопрос путем компромисса. «В статье, - говорит он, - речь идет о мести за убийство и ее замене (в случае отсутствия лиц, имеющих право мстить или нежелающих своим правом воспользоваться) сорокагривен-ным штрафом».2 Нас нимало не волнуют длинные дебаты исследователей Правды об истории текста ст. 1 Древнейшей Правды: вышла ли она сразу в том варианте, какой нам известен по списку Краткой Правды3, или же посредством вставок собиралась в несколько приемов.4 Важно то, что ее нормы -это отражение не случайно подобранных казусов, а компактная аранжировка ситуаций, логически спаянных друг с другом. Статья распадается на две части: 1) «оубьеть моужь мо-ужа... то 40 гривенъ за голову»; 2) «аще боудеть роусинъ... то 40 гривенъ положите за нь». В первой части наличие мстителей подразумевается безусловно. Но с самого начала предусматривается, что инцидент исчерпывается двояко: либо реализацией принципа кровной мести, либо компенсацией родственникам убитого, т.е. полюбовно. И кровная месть, и дары, ее предупреждающие, - явления старого порядка, традиции которого, как мы заметили, теряются в сумраке родового строя. Значит, выражение «аще не боудеть кто мьстя» указывает, что мстители есть, но они предпочли покончить дело добром, удовлетворившись сорокагривенным искуплением.2 Таким образом, отпадает необходимость предположения об отсутствии мстителей или о нежелании их воспользоваться своим правом. Вторая часть статьи рубит гордиев узел смаху: за людей, лишенных широкой поддержки и защиты родичей, платить 40 гривен, и делу конец.

Пространная Правда повторяет статью первую Древнейшей Правды в измененной и расширенной редакции: «Аже оубиеть мужь мужа, то мьстити брату брата, любо отцю, ли сыну, любо братучадо, ли братню сынови; аще ли не будеть кто его мьстя, то положити за голову 80 гривенъ; аче будеть княжь моужь или тиоуна княжа, аще ли будеть русинъ, или гридь, любо купець, любо тивунъ боярескъ, любо мечникъ, любо изгои, ли словенинъ, то 40 гривенъ положити на нь». С точки зрения построения ст.1 Пространной Правды никаких новшеств не вносит: так же, как и в Краткой редакции, ст. 1 СПб., 1909, стр. 255; А.А.Зимин. Феодальная государственность и Русская Правда. «Исторические записки», т.76, 1965, стр. 231, 256, 257.

Пространной кончается словами о размере компенсации за убийство. Если эти слова Пространной Правды («то положите! за голову 80 гривен») отнести к мужу княжому и тиуну княжескому, то фраза об убийстве мужа мужем предстанет искусственно урезанной, так как в ней окажется опущенным установление о денежном вознаграждении, чем утверждается исключительное значение кровной мести. Но это далеко не так, ибо уже в ст. 1 Краткой Правды мирно уживается и тот и другой принцип. В доказательство выше сказанному необходимо обратить внимание на функционирование в тексте личностного местоимения «его», которое употреблено вместо названия лица предшествующего контекста («оубиеть мужь мужа»), а не последующего («аче будеть княжь моужь или тиоуна княжа»), так как вряд ли может в предложении личное местоимение фигурировать раньше, чем существительное, — название лица, им замененное. Далее, вторая часть статьи построена аналогично в обеих редакциях; одинаково выглядят придаточные условия, состоящие из двух частей: в Краткой «аще боудеть роусинъ... любо мечникъ» — «аще изъгои... любо словенинъ»; в Пространной «аче будеть княжь моужь или тиоуна княжа» — «аще ли будеть русин... ли словенинъ». Кроме всего, «придаточное предложение условия (в древнерусском языке, — И.Ф.), как правило, стоит в препозиции к главному предложению».1 Это правило будет нарушено, ежели фразу «аче боудеть княжь моужь или тиоуна княжа» отнести к предваряющему повествованию. Значит, 80 гривен нужно связывать не с мужем княжеским и тиуном, как это делают переводчики и комментаторы Русской Правды,2 а со словом «муж» по образцу ст. 1

Краткой Правды. Тогда вид ее будет следующий: «Если убьет человек человека, то мстит брат за брата, либо отец, либо сын, либо двоюродный брат, либо племянник; если никто не будет мстить за него, то положить за убитого 80 гривен; если будет княжий муж или тиун княжеский, если будет русин, гридин, купец, либо боярский тиун, либо мечник, либо изгой, или сло-венин, то положить 40 гривен». Отличие данного вида от общепринятого заключается на первый взгляд в малом — расстановке знаков препинания. Но по-иному расставленные знаки ведут к более глубокому расхождению в прочтении ст. 1 Пространной Правды.1

До сих пор мы не затрагивали вопроса, насколько актуальной была рассматриваемая статья во времена создания и действия Пространной редакции Русской Правды. И тут вспоминается ремарка кодификатора: «По Ярославе же паки совоку-пившеся сынове его: Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ и мужи ихъ: Косняченко, Перенег, Никифор и отложиша оубиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все яко же Ярославъ судил, такоже и сынове его оуставиша».2 Подавляющее большинство исследователей Русской Правды на основании цитированных строк приходят к выводу о том, что законодательство Ярославичей отменило кровную месть, заменив ее выкупом, т.е. вознаграждением деньгами.3 В.И.Сергеевич нашел малоудовлетворительным такое толкование. Но то, что предложил он, тоже нельзя назвать неоспоримым. Под «убиением

1 Правильное чтение, хотя и сокращенное, имеется, на наш взгляд, в Толстовском виде Русской Правды: «Аще убьет муж мужа, то мстити брату брата, либо отцу, либо сыну; оже ли не будет кто его мстя, то положити за голову 80 гривен, либо разсудити по муже смотря» (Правда Русская, т. I, стр. 269). за голову» В.И.Сергеевич понимал «не месть, а смертную казнь, введенную под влиянием византийского законодательства»,1 почему Ярославичи и не помышляли отменять кровную месть, а отложили казнь, присуждая выкуп.2 Одолевали сомнения и М.С.Грушевского, который, отметив лояльное отношение Пространной Правды к мести за удар, указал, что она «ничем не ограничивает результатов этого удара мечом, хотя бы от такого удара приключилась смерть; где же логика, за убийство нельзя убить, а за удар можно?»3 Н.А.Максимейко версия об отмене кровной мести сыновьями Ярослава казалась легендой. Месть, соответственно его взгляду, — родовое понятие, отчего убиение «могло быть только одним из частных проявлений мести. Следовательно, отменить убиение за голову не значит отменить месть... если бы месть была отменена Ярославичами, то мы бы, наверное, нашли этот закон в сборнике, содержащем их уставы. Это был акт величайшей важности, который имел больше прав на запись и внимание, чем постановление о краже гуся, курицы и т.п. Сходные мысли развивал впоследствии Б.А.Романов.5 Действительно, наличие в Пространной Правде статьи о кровной мести — факт сам по себе в высшей мере примечательный. Выносить на страницы законодательного сборника предписания, потерявшие всякое реальное значение, было бы полнейшей бессмыслицей. А.А.Зимин напоминание о кровной мести в Пространной Правде объяснил спецификой технических приемов составителя: «Отмена кровной мести прокламировалась в статье 2 Пр., а предшествующая статья оставлена была княжичами в основном в том виде, как она существовала ранее, хотя содержавшаяся в ней форма о "мести" уже была анахронизмом ("аще не будет кто мстя" и "мстити"). Такой прием изложения нововведений характерен для кодификатора древнерусского права (ср. ст. 65, где сначала говорится о том, что было при Ярославе, а затем об "установлениях" княжичей)».1 Сложность, однако, заключается в том, что ст. 1 Пространной Правды — это не копия ст. 1 Краткой Правды, а ее развитие; она содержит узаконения, чуждые Правде Ярослава. На примере ст. 1 Пространной Правды мы наблюдаем совершенствование законодательства, почему А.А.Зимин и признал, что «не вся ст. 1 потеряла свою силу. В противном случае все те изменения, которые законодатель произвел в ней (по сравнению со ст. 1 Кр. Пр.), были бы по меньшей мере, странны. Начало статьи ("аже убиет... братню сынови") не содержит чего-либо существенно нового. Правда, вместо устаревшего счета по материнской линии ("сестрину сынови") появилось более соответствующее новым условиям "братню сынови". Несколько неожиданно 40 гривен "за голову" статьи 1 Кр. Пр. заменяются 80-гривенной вирой за убийство "княжа мужа" и "тиуна княжа". Это изменение сделано на основании ст. 19—22 Кр.Пр. с той разницей, что вместо новгородского огнищанина мы находим киевского княжьего тиуна. Последняя часть ст. 1 оставлена почти без изменений». О заключительной части ст. 1 Пространной Правды можно сказать больше. Среди уже известных нам по Древнейшей Правде лиц, ограждаемых соро-кагривенным штрафом, тут стоит «тивун бояреск». В появлении боярского тиуна А.Е.Пресняков тонко почувствовал «слабо выраженный, но тем более ценный намек на усвоение черт княжого права и княжого быта средой бояр...»1

Выход нового персонажа на авансцену законодательной жизни — надежное свидетельство реального смысла и значения установлений, посвященных ему. Так «тивун бояреск» помогает понять, что последняя часть ст. 1 Пространной Правды так же не потеряла силу, как и закон о безопасности «княжа мужа» и «тиуна княжа». Следовательно, ст. 1 со слов «аще ли не будеть кто его мьстя» является действующим постановлением. Но если это так, то статья 1 Пространной Правды — удивительное сочетание действующих норм и омертвелых архаизмов. Не странно ли? К числу пережитков относится, по А.А.Зимину, все, заключенное в словах «аже убиет... братню сынови». Затем начинаются нововведения: «княж муж», «тиуна княжа», 80 гривен «за голову» в качестве виры, а не прежнего головничества. Сомнения в том, воплощают ли эти нововведения живую ткань юридической практики, быть, таким образом, не может. Вот итог самого А.А.Зимина: «Итак, если в Краткой Правде первые 40 гривен означали головщину, шедшую общине за убийство "мужа" в случае отсутствия мстителя, то теперь они заменены были двойной вирой за убийство высшего члена дружины; жизнь низших дружинников оставалась защищенной тем же штрафом, что и общинника. Таким образом, ст. 1 Пр. Пр. стала говорить лишь о вире, являясь в этих пределах действующим законом».2 Вот тут-то мы и заметим, что фраза «аще ли не будеть кто его мстя» приурочена к 80-гривенной голове, олицетворяющей действующее право. Спрашивается, где же отмена кровной мести, где же ликвидация «убиения за голову»?! Если отмена мести не состоялась, то право «мстити» остается в силе. Чтобы спасти положение, 80 гривен нужно привязать к предшествующему предложению. Но тогда всплывает новое затруднение: первая часть статьи приобретает по сравнению с первой статьей Древнейшей Правды существенно новые санкции — восьми-десятигривенный штраф вместо сорокагривенного. Куда бы, таким образом, мы ни перебрасывали 80 гривен и выражение «аще ли не будеть кто его мьстя», результат один: спорность построения о падении кровной мести.

Обращаясь ко второй статье Пр.Пр., видим, как составитель, повествуя об отмене «убиения за голову», пользуется формой глагола «отложиша» (аористная форма). Казалось бы, автор должен был особо подчеркнуть, что месть «отложена» раз и навсегда. Для безусловного выражения такого значения удачнее было бы употребить не аористную, а перфектную форму («отложили»), так как только эта форма способна выразить в древних славянских языках «момент, который нередко называют "результативным" или "перфективным"... момент актуальности последствий действия для более позднего временного плана»,1 способна акцентировать наличие «этого результата самой грамматической формой».2 Аористной же формой «отложиша» назван лишь факт отмены; закрепилась ли отмена в более позднее время, форма «отложиша» не показывает, что еще раз позволяет сомневаться в отмене кровной мести как привившейся к жизни мере.

Если сопоставить ст.2 Пространной Правды со ст. 65, где встречаемся со сходным на первый взгляд явлением в области глагольных форм («судил—отложиша», «был уставил — уставиша»), то обнаруживаем следующее. В ст. 65 для констатации случившегося при Ярославе употреблен глагол в форме плюсквамперфекта («был уставил»), называющий действие давнего установления, хронологически предшествующее всем остальным событиям высказывания.1 Последствия такого действия существуют до момента нового действия позднего временного плана (в данном случае «уставиша»).2 В ст. же 2 Пространной Правды перфектная форма «судил» называет действие, результат которого актуален и в момент «отложиша».3 Поэтому сходство ст. 2 и 65 мнимое, так как в последней «закон Ярослава» отменен, что подчеркнуто семантикой глагольной формы («был уставил» имеет последствие до момента «уставиша»), в то время как в ст. 2 последствия законодательной деятельности Ярослава («судил») вполне допустимы и в момент «уставиша». В ст. 65 такое значение подтверждается всем содержанием ее, где нет единого решения и допускается выборочный способ наказания («уставиша на куны, любо бити и розвязавше, любо ли взяти гривна кун за сором»). Итак, лингвистические наблюдения над ст. 2 Пространной редакции Русской Правды делают сомнительным утверждение о ликвидации кровной мести Ярославичами.

В нравах людей второй половины XI в. кровная месть — рядовое событие, не стесняемое ни гражданской совестью, ни законом. «Старый» дружинник князя Святослава Ян Вышатич как личным «мировоззрением», так и кровавой расправой «нарочитой чади» над взбунтовавшимися волхвами-смердами, учиненной с его ведома, подтвердил живучесть мести и дал в распоряжение критиков легенды об упразднении ее сильный аргумент.1

Совокупность доказательств, приведенных выше, убеждает в том, что падение кровной мести, приписываемое инициативе Ярославичей, не состоялось. Возможно, княжичи попытались кое-что предпринять в этом направлении, издав какое-то «установление», но реформа оказалась чересчур скороспелой и пришлось опять вернуться к старой политике, уступая закоренелым привычкам полуязыческой Руси; поэтому право кровной мести и вошло в состав Пространной Правды, но не без новшеств, так как прежние 40 гривен, поступавшие родственникам убитого при полюбовном исходе инцидента, заменены 80 гривнами.

Список родственников, обязанных мстить, по сравнению с Краткой Правдой не претерпел глубокой переделки в тексте Пространной редакции. Их состав по-прежнему олицетворяет большую семью.2 Корни большой семьи еще не подрублены.

Древняя Русь ни в коей мере не претендовала на исключительность своего быта. В современных ей соседних странах болынесемейный уклад—такое же ординарное явление. В средневековой Норвегии XI-XII вв. большие патриархальные семьи, вбиравшие в себя представителей трех поколений, встречаются сплошь и рядом.1 Широко представлена большая семья и в Византии и византийских областях Южной Италии,3 в Болгарии,4 Хорватии.5 Болыпесемейные объединения превосходно известны варварским Правдам: письменная история застает их у алеманнов и баваров,6 бургундов,1 лангобардов,2 саксов,3 салических франков.

В Русской Правде обеих редакций статья о кровной мести начинает перечислять мстителей с брата и только за ним идут сын с отцом. Исследователи Правды не обращают внимания на эту особенность. Но случайна ли она? Едва ли. В те времена право мести было тесно связано с правом получать долю вер-гельда и обязанностью платить его при случае, а также с порядком наследования. Выдвигая на первый план брата, а не сына, не говорит ли тем самым Правда о принципе старейшинства, характерном для большой семьи типа задруги. Об устойчивости традиции, предпочитающей брата сыну, можно судить по духовной Климента, который после росписи вклада в Юрьев монастырь восклицает, адресуясь к игумену Варлаа-му: «А ты, Варламе, исправи, того деля написах, зань да не было у мене брата, ни сыну».5 Преимущества брата нужно рассматривать как отражение патриархальных правил наследования, пропитанных родовыми принципами.6

Русская Правда имеет еще одну деталь, заслуживающую внимания. Из статей Пространной Правды, устанавливающих порядок наследования, явствует, что до смерти отца взрослые сыновья жили одной семьей с родителями.7 В современной этнографической литературе подобные семьи именуются неразделенными, относящимися к переходной форме от больших семейных организаций к малым. Приведенный нами материал показывает чрезвычайную сложность семейных связей в Древней Руси. Формы семьи в ту пору варьировались от большесемейных союзов до малой семьи, отрицать вообще существование которой было бы безрассудно. Но контуры последней источниками очерчены столь невыразительно, что мы можем с полным основанием отклонить утверждение Б.Д.Грекова о доминирующей роли индивидуальной семьи на Руси XI — XII вв.1 И если Я.Н.Щапову роль большой семьи в древнерусском обществе рисуется не вполне ясной,2 то нам обстановка представляется достаточно определенной: большие семьи вместе с переходными своими формами (неразделенные семьи) являлись наиболее распространенными в Киевской Руси.

Обломки большой семьи поздние памятники регистрируют нередко. Вот некоторые данные о совместном владении земельными угодьями как прямых, так и боковых родственников, относящиеся к XIV — XV вв. Согласно купчей Спасского Ковалева монастыря, «Прокуй с сыном своим с Ористом и с Михаилом, и з братаном своим Павлом» продает земли, пожни и «островы».4 В другой купчей середины XV в. читаем: «Се купи Зиновеи Харитоновичь у Семена и Павлова и у его братана у Григорья у Клименьтьева землю юръмольскую Вилья-тово орамицю, и з краины, и с притеребы».5 Ясно, что землю продают неродные братья. А Семен и Александр «Клобучковы дети» купили «у Пантелеевых детей, у Костянтина, и у Исайя, и у Федосова сына Ивана землю юрмольскую с притеребом в нижнем кону...»1 Иван сын Федосов не был посторонним для «Пантелеевых детей», это засвидетельствовано последней фразой купчей: «А у печати стоял в братьи своей место Кос-тянтин».2 Или: «Се куписе Филипе поп у Хомя и у брата его у Микифира и у стрянчицех их у Якова землю, очину их на Камне и под Игиною горою и дедину их, и у попеня, и дворище, и вода в реке. А куда ходил Хома и брате его Микифоря и строичиць их Якове, тута ходити Филипу попу водерень». Стало быть, продавцами выступают братья «Хома и Мики-фор», а также их двоюродный брат — «строичиць (стрый-чичь)» Яков.4 В «обряжении» крупного собственника Остафия Ананьевича сказано: «А что оцына моя и дедина на Ловоти, земля и вода, и пожне, и лесы, в Ходыни, и в Дроздине и в Селской луке, по володенью отца моего и дяди моего, и по нашему володенью мне з братом своим з Григорьем напол, а моя половина сыну моему чиста. А что отцына и дедина моя, земля и вода за Волоком в Шенкурье, а в той земле мне з братом з Григорьем половина и в лесе, и в озерах, и в речках, и в ловищах, по володень отца моего и дяди моего. Что прикупле отца моего, а то сыну моему цыста по купным грамотам и по володенью отца моего».5 Видимо, Григорий доводился Оста-фию неродным братом, так как в противном случае непонятно, почему «володенье» отца и дяди, т.е. отчина и дедина, противопоставлено «прикупле», свершенной отцом Остафия. Дальше узнаем: «А что отцына наша на Кокшенском погосте, земля и вода, и лес, а в том мне с своим братом з Григорьем и з дядею с Семеном половина...».6 Итак, перед нами совладельцы, являющиеся боковыми родичами. В одной раздельной грамоте XV в. констатировано: «Се розделиша промеж себе по любви Василеи Федоровичь з братом своим с Васильем Степановичем отцину и дедину, землю и села».1 Потом говорится о том, что некоторые села «досташетца Василью Степановичи) от дяди от своего в отдел».2 В купчей Дмитрия Алферьевича состав родственников столь же характерен: «Се купи Дмитреи Олу-ферьевич у Давыда у Сидорова, и у Евсея у Сидорова, и у Поташа и у Григорья у Мандаровых детей, и у Пянтелея в Омо-сова сына тоню на Летной стороне половину Лошпенге».3 Степень родственных отношений поясняют заключительные слова грамоты: «А у печати стоял Поташь в дядь своих место и в братьи своей место». Аналогичная ситуация в купчей Федора Макарова: «Се купил Федор Макаров у Луквияна у Васильева сына и у его братних детей у Григорья, и у Силивест-ра, и у Ивана у Степановых детей село земли на Лодми...»4 Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что только в рамках большой семьи практика наследования могла наряду и наравне с понятием «отчины и дедины» выработать термин «дядевщи-на».5

Источники довольно часто упоминают братьев-совладельцев: «Се купи Окынфо, и Еван, и Марке, и Федоре у Жирятиничеи у Гошкуя, и у Якова, и у Бориса, и ув Ыгната Разуваев острово, у Пикинчие земли»; «се купи Мартемьян и его братья у Местиле и у его братьи у Ивана Вежища, отчину ево, вечно себе одерень и своей братьи»;7 «се купи поп Максим Иониничь у Семеновых детей у Левонтья и у Ивана на Летной сторони тони...»;1 «се купи Иван Петрович у Ивана, и у Бориса, и у Савастияна, и у Фомы у Кириловых детей на Лодме половину села, вотчину их»;2 «се купи поп Максим Ивонин сын у Нефедевых детей у Бориса и в Одреяна и у Парфения оцину и дедину их...»;3 «се купил Дмитре Яколь у Ильиных детей у Семена, и у Дементея, и у Филикса, и у Федора, и у Ивана лоскут земли орамой на Вильютови, отцину них».4 Эти примеры легко продолжить.5

«Отчина и дедина» — наследственное владение, своеобразная «племенщина» южных славян или норвежской «одаль». Поэтому отчуждение ее обставлено ограничениями, к числу которых принадлежит право выкупа и преимущественной покупки «отчины и дедины» родственниками. «Се срядися, — читаем в рядной грамоте начала XV в., — Василии Федорове и его дети, и его братане Олексадрове дети, Мартемьяне, и Иване, и Ондреяне, и Якове с посадником с новгороцкым с Ыва-ном с Даниловицом про учясток дяде своего, про Ондреев, что купил посадник Иван Даниловиць у игумена святаго Спаса и у всих церенцев учясток Ондреев, дяде их...». В купчей Якова Ивановича и Ивана Андреева находим: «Се купи Яков Иванович у Юрья у Григорьева и братане его Иване Ондреев сын село Коидокурьи, отчину свою...».7 По оформлении закладной на землю право выкупа существовало независимо от срока заклада: «Се заложи Сбросим и Лаврентеи Васильевы дети село земли на Лодми, отцину свою, Федору Макарову и его детем. Взяли есмя 20 сорок белке, а заложили есмя на 5 год. А изо-идеть 5 год, ино Обросиму и Лаврентью отцину свою выкупи-ти своими кунами. А не будеть в Обросима и Лаврентья кун своих, ино им в людей кун не имати, по праву слова и по хрес-ному челованию и по святаго Спаса обету. А Федору Макарову и его детем на Обросима и на Лаврентья и на детей в кунах не наступати. А в тих кунах оцтина их до кун».1 Продажа от-чины, сопровождаемая сакраментальным выражением «купи себе одерень», не означала безвозвратную ее утрату. Право выкупа иногда сохранялось и на этот раз: «Се выкупи Онъдрн Левоньтьевич ув Омоса у Микулина тоню на Летьнои сторони, отцину свою, межю Лахтою и Онескими тоняме, из дерну и з дернои грамотою»2 Инок Чухченемского монастыря Григорий продал обители свое село «в векы». Но это отнюдь не мешало его родственникам то «проданье подвигывати». Нужно было лишь вернуть братии полученную Григорием сумму.

Родичи озабоченно следили за сделками, отрывавшими родовую землю на сторону. «А боле Жиритяничямо ненадобе у Пикиниче земли, увидаются Гошкой, и Яково, и Борис сами с своим племенем», — говорится в известной нам уже купчей. Предполагалось, что в продажу шли «очищенные» от притязаний родственников угодья.

Стремясь воспрепятствовать распылению родовых земель, «отчичи» спешили покупать их сами друг у друга: «се купи Матфеи Левонтьевичь у Василья у братана у своего у Мартушова сына землю, отцины его участок»;1 «се купи Есиф село у брата своего у Игната Станиинеское»;2 «се купил Родивон Ти-мофеевиць у своего брата у Сидора лоскут земли на юрмоли орамои»;3 «се купил Филипеи Семеновиць у Ульяне, у своей жены, и у ее у зятя у Нафлока и у его жены Марьи землю Сенькинскую на Икшине острове»;4 «се купи Васильи Василь-евичь у Василья, у свояка своего, и у Марьи у свести свое, на Лодми село: двор и дворище, орамые земли, и пожни, и лови-ща, и путики, и полешии лесы, чим володел Олуферьи, тесть нашь, и его зять Васильи, что се достало Олуферью от брата от Василья в ътьдели, с притерьбы»;5 «се купи Иване Сменове у шурья своей и поповых детей у Нестеровых у Рабыновых у Ивана и у Василья селе в Коидокурьи, отчину их»;6 и т.п.7 Семейный союз сплачивало так называемое владение «вопче».8 Но тяга к разделам проявлялась все сильнее, и земельные владения дробились на участки, доли, образуя новые формы собственности, обстоятельно исследованные Л.В.Даниловой, А.И.Копаневым, Н.Е.Носовым, А.Л.Шапиро и другими.9

Известия, почерпнутые из памятников XIV — XV вв., обладают внушительной ретроспективной силой, поскольку упоминают явления, восходящие генетически к первобытным временам. И если эти памятники говорят о болыпесемейном строе в обычном, будничном тоне, то тем больше оснований экстраполировать поставляемые ими данные на Киевскую Русь.1

Большие семьи были результатом распада патриархальных родов. Вот почему, высказываясь о преобладающей роли больших семей на Руси XI — XII вв., мы тем самым утверждаем, что древнерусское общество обозначенной поры с родовым строем как таковым покончило. О том же свидетельствует факт появления городов на Руси: «В их рвах зияет могила родового строя, а их башни достигают уже цивилизации».2

дов XVI в. «Тезисы докладов и сообщений XIII сессии межреспубликанского симпозиума по аграрной истории Восточной Европы». М, 1971; Н.Е.Носов. Опыт генеалогических изысканий по истории зарождения крестьянских торгово-промышленных капиталов в России. «Вспомогательные исторические дисциплины», вып. 1. Л., 1968; Его же. Становление сослов-но-представительных учреждений в России. Л., 1969, стр. 240 — 284; Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV — начало XVI вв. Л., 1971.

Оглавление

 
для вас на Taxilux-troitsk.Ru такси стоимость поездки

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.