Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Несколько методических и терминологических замечаний

В трудах Б.Д.Грекова, посвященных Киевской Руси, была раскрыта роль крупного землевладения как экономической основы феодального процесса.2 Этот взгляд разделяют многие новейшие исследователи.3 Однако А.Я.Гуревич усомнился в его справедливости. Он пишет: «Генезис феодализма заключается — если взять наиболее кардинальную линию этого процесса — не в складывании крупного поместья (роль которого в системе феодальной эксплуатации не приходится оспаривать), а в таком изменении положения крестьянства, при котором оно становится объектом эксплуатации со стороны господствующего класса, какую бы специфическую форму эта последняя не принимала: вотчинной эксплуатации или государственной, ренты продуктами или барщины, сопровождалась ли она "закрепощением" крестьян или только лишением их полноправия».1 В другой работе А.Я.Гуревич пошел дальше: в своих теоретических построениях крупному землевладению автор отвел еще меньше места, поставив во главу угла упрочение власти над населением, соединенной с различными поборами, выколачиваемыми из подвластного люда господствующим классом.2 Даже в прекарной сделке А.Я.Гуревич счел наиболее существенным «акт личного подчинения крестьянина; распространение же на его землю права собственности сеньора — следствие признания личной зависимости».3 Свои наблюдения А.Я.Гуревич распространяет и на Русь.4 Но он явно недоучитывает значение земли в ранних обществах.

А.Я.Гуревич отталкивается от доклассового общества, где «человек не относился к земле как к чему-то внешнему и постороннему ему самому. Земля была условием его существования, но о каких-либо исключительных правах на определенные пространства земли еще не могло быть и речи, во всяком случае до тех пор, пока приходили в столкновение два коллектива (племени, поселения), претендовавшие на одну и ту же землю».5 О каком этапе доклассового общества идет речь, А.Я.Гуревич не уточняет. А следовало бы, так как на протяжении первичной формации отношение к земле менялось. Существенно и то, о какой земле мы станем говорить: о необработанной или же об окультуренной. Ведь это очень важно.1

Эпоха варварства была наполнена и межплеменными войнами, вызывавшимися то нарушением границ, то притязанием разных племен на какую-нибудь территорию. А.Я.Гуревич прав, когда говорит о минимальных возможностях письменных и археологических источников, с помощью которых исследователь реконструирует поземельные отношения варваров. Тем удивительнее, что он не воспользовался материалами этнографической науки. А именно они свидетельствуют о существовании в бесклассовом обществе права собственности племени на свою землю, о наличии широких ничейных полос, пролегавших между племенами. (Это ли не доказательство, что уже в ту пору люди относились к земле «как к чему-то внешнему»?). Переселения племен тоже сопровождались борьбой за земли. «Среди условий, — замечает А.Л.Погодин, — которые могли вызывать переселение не только германских, но и славянских народов... на первое место должны быть выдвинуты вещественные причины, заставлявшие племена бросать в паническом ужасе свои насиженные места и отправляться в поисках удачи. Кажется, теперь общепризнано, что главной из этих естественных причин был недостаток земли, годной для земледелия». 2 Но, сорвавшись с обжитых земель, варвары не всегда отказывались от них и не забывали о своих владельческих правах на покинутые края3 феодальная рента есть прежде всего земельная рента. Паяное положение остается непоколебленным даже после красочных примеров внеземельного характера феода, приводимых А.Я.Гуревичем, включая и тот пикантный эпизод, когда в качестве лена выступает ... публичный дом.2 Последнее только доказывает ту очевидную истину (в справедливости которой, надеемся, не сомневается и сам А.Я.Гуревич), что отношения в упомянутом доме не являются феодальными производственными отношениями, а доходы, собираемые владельцем его, — неоплаченным прибавочным трудом.

Нет слов, в таких странах, как Англия, Норвегия, Русь, пожалования некоторым лицам права сбора кормлений и податей имели существенное значение в последующем росте феодализма. Но ведь и А.Я.Гуревич признает, что феодальное освоение пожалованных территорий происходило позже.3 Это освоение, по нашему глубокому убеждению, было ничем иным, как утверждением права собственности на подведомственную территорию. Значит, и тут мы приходим к старой проблеме: формированию крупного землевладения. Выходит, своеобразие становления феодализма в указанных странах заключается в специфике способов складывания крупного землевладения, без которого феодальные отношения становятся неуловимыми и нам, действительно, не понять, где кончается простое подданство и начинается феодальный строй. Власть над людьми — еще не феодализм. Он появляется тогда, когда эта власть соединяется с крупным землевладением, являющимся экономической основой феодализма.1

В своих суждениях А.Я.Гуревич не одинок. Сходный с ним образ мыслей заметен не только у специалистов по западному средневековью,2 но и у историков, изучающих раннюю русскую историю. Так, согласно Л.В.Даниловой, «зачатки крупного землевладения вряд ли возможно относить ко времени ранее второй половины XI в., а классовое общество и государство, эксплуатирующее массу населения через дань, различные налоги и повинности возникли за несколько столетий до этого».3 Другой автор, Ю.А.Кизилов, подобно АЛ.Гуре-вичу, акцент переносит в плоскость политики, доказывая, будто «предпосылкой феодального подчинения устойчивых задруг, или вервей, являлась не экспроприация непосредственного производителя, а их подчинение власти государственного «связующего единства» с последующим прикреплением к земле». Не совсем ясно, в каком соответствии с феодализмом находятся эти два порядка явлений. Можем ли мы усматривать феодализм в подчинении населения государственной власти без прикрепления к земле? Если — да, то нетрудно любой контроль публичной власти над людьми подогнать под феодализм. Если же необходимо сочетание подчинения с прикреплением, то о феодализме в России мы сможем говорить лишь с конца XVI в.

Гораздо последовательнее поступают те историки, кого пытаются изобразить первых Рюриковичей в качестве ховньгх собственников территории княжеств, где им приходилось управлять.1 Но с этой концепцией трудно согласиться Авторы ее не учитывают того факта, что развитие публичной власти на Руси шло не только в форме княжеской, но и вечевой. Нередко вече оказывалось сильнее князя, о чем знаем из летописей, описывающих политические события XI-XII вв. Как-то не вяжется мысль о верховной земельной собственности князя с многочисленными случаями, когда вече указывало путь незадачливому правителю, иначе — сгоняло его со стола.

Мы убеждены, что генезис феодализма есть проблема, тесно связанная с возникновением и ростом крупного землевладения, покоящегося на частном праве.

Самые ранние свидетельства существования частного землевладения на Руси историки справедливо усматривали в известиях о княжеских селах, которые донесла до нас Повесть временных лет. Эти разрозненные и скудные упоминания привели Н.Н.Воронина, специально занимавшегося историей русского сельского поселения в эпоху феодализма, к выводу: «.. .в X в. село выступает на страницах летописи как княжеское загородное именье, с княжеской челядью и двором».2 В другом месте еще белее определенно говорится о селе, «которое уже на ранних ступенях феодализма является поселением, принадлежащим феодалу; он ведет здесь свое господское хозяйство силами не только рабов, челяди, но и руками других категорий феодально зависимых земледельцев». С.В.Бахрушин, возражая Н.Н.Воронину, указывал, что такое определение недостаточно широко, ибо «селу феодальному предшествует село смерда-общинника (т.е. участок земли с дворовой усадьбой), возникшее еще на территории общинника и существовавшее рядом с погостом, который объединял окрестные села».2 Автор, по мнению С.В.Бахрушина, упростил свою задачу.3 Н.Н.Воронин не посчитался с критикой рецензента и впоследствии высказывался о селе как о новом виде поселения — результате «окняжения и обояривания земли свободных общин и закабаления общинников».' Оно «представляет собой значительный владельческий поселок, где господская усадьба с ее жилым домом и службами окружена хижинами зависимых крестьян и рабов».5

Аналогичный взгляд развивал и В.В.Седов. «Термин "село",— утверждал он, — впервые появляется в письменных источниках в X в. Обозначает он загородное княжеское имение с княжеским двором и челядью. В XI — XIII вв. селами назывались поселения, жители которых находились в различной степени феодальной зависимости. Это прежде всего поселения, входившие в состав княжеских доменов».6 В XI —XII вв. «селами назывались не только поселения, входившие в состав княжеских владений, но и поселения, зависимые от монастырей я рядовых феодалов».

Вряд ли можно согласиться с Н.Н.Ворониным и В В.Седовым уже потому, что слово «село» по происхождению общеславянское, его мы находим в болгарском, польском, сербском, чешском, белорусском, украинском языках.2 Следовательно, оно возникло раньше, чем полагают вышеупомянутые авторы. И в источниках термин «село» фигурирует ранее Х в., в недатированной части летописи «...браци не бываху в них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на пласанье и на вся бесовьская песни...» 3 В нашем отрывке село — основной вид поселения восточных славян задолго, до образования Древнерусского государства. Но это значение не исчерпывает всего содержания термина «село», нередко он употребляется иначе, когда, например, нужно противопоставить городские поселения сельским: «...яко же бысть во царство Доментиано-во. Некий волхв, именем Аполоний Тиянин, знаем беаше, ше-ствуа и творя всюду и в градех и в селах бесовьскаа чюдеса».4 После крещения киевлян Владимир «нача ставити по градом церкви и попы, и люди на крещенье приводити по всем градом и селом». Или: «...и рать велика бяше от половець и отвсюду; взяша 3 грады: Песочен, Переволоку, Прилук, и многа селавоеваша по обема стронома».1

Большой интерес представляют наблюдения лингвистов над этимологией слова «село». Устанавливается, что оно того же корня, как и глагол «сидеть».2 Не случайно, в чешском и верхнелужицком языках sedlak обозначает крестьянина.3 Отсюда, вероятно, селиться — все равно что садиться на землю, освоить ее под жилье или для хозяйственных нужд, а село — либо жилой комплекс, либо освоенный участок земли с различными хозяйственными сооружениями. Последнее находит убедительное подтверждение в словосочетании «село земли», распространенное, как свидетельствуют Н.Н.Воронин и Г.Е.Кочин, в северных документах XIV — XV вв.4 Столь же симптоматично соединение слов «село» и «сидеть» (орфографически измененное древнерусское «съдеть»), наблюдаемое в некоторых памятниках: «Дал я святей Богородицы и Лявлю по себе и по своему сыну Ивану и по своей жене Опросеньи село в Лявли в век, где Повоша седел».5 А вот другой случай: «...Никита Хов даеть село свое на Выбуте, Кукасово сиденье, сыну Марку... а что село ево в Смолинах Махново сиденье... а клеть на огороде и село Кустово сиденье в монастырь Иоанна Предтечи...» Иногда такому сочетанию подвергается и «село земли»: «Се розделишася Василь з братом своим с Маковеям живот и отчину отца своего Прокофья по половинам. И дос-ташась Василю 3 села земли: Июдино седенье, да Созоново еденье, да Михалкино седенье. А Маковею достались против того 3 села земли: Василево седенье, да Елизарово седенье, да Онаньино седенье».

Село — участок возделываемой земли с хозяйственными постройками — нельзя считать особенностью XIV — XV столетий. Киевская Русь тоже хорошо знакома с ним. Об этом можно справиться в Патерике, в той его части, где рассказывается об отроческих подвигах будущей звезды древнерусского мнишества Феодосия: «В то тремя отець его конець житию приат, сущу же того да блаженному Феодосию 13 лет. И оттоле начат на труды подвижнее быти, яко-же исходити ему с рабы своими на село делати со всякым прилежаниемь».2 Ясно, что село, куда ходил трудиться наравне с рабами Феодосии, — какой-то нежилой сельскохозяйственный комплекс, в котором нетрудно угадать участок земли с необходимыми строениями, обрабатываемый подневольным трудом. Аналогичное впечатление производит и другой эпизод, описанный в Патерике. Вели однажды связанных татей в город на суд и расправу. Случилось им «миновати мимо единое село монастырьское, и един от злодей тех связанных, покивав главою на село то, гла-голаше, яко некогда в единую нощь приходихом к селу тому, разбой хотяще творити и поимати вся бывшая, — и видихом град высок зело, яко не мощи намь приближитися к нему. Си бо бе благой Бог оградил невидимо вся та съдрожания молитвами праведного и преподобного сего мужа» (Феодосия. — И.Ф.).3 Отбросив чудеса, усомнившись даже целиком в достоверности рассказа, мы тем не менее должны оценить тот факт, что агиограф мыслил село без людского надзора как нечто вполне реальное. Что речь у него идет именно о таком селе, можно заключить, взяв в соображение особенность построения рассказа: сначала разбойников излавливают стерегущие «дому своего», потом следует описание монастырского села, которое стережет сам Бог молитвами преподобного Феодосия. Налицо как бы скрытое противопоставление: с одной стороны, дом охраняемый, с другой, — безнадзорное село. Этим достигалась максимальная сила воздействия чуда на воображение читателя.

Возвращаясь к селам живущим, т.е. населенным, следовало бы сказать об их различии по численности обывателей: встречаются сравнительно крупные с относительно большим населением и миниатюрные с малой семьей. Первые подразумевал летописец, когда сообщал о русских пленниках, гонимых половцами в свои вежи, которые «со слезами отвещеваху друг другу, глаголюще: аще бех сего города, а другие, — из сего села».1 Вряд ли название села говорило бы что-нибудь, если бы оно относилось к малому сельцу, в лучшем случае известному в округе. Калибр вторых определен Владимиром Мономахом в его известной речи у Долобского озера в 1093 году, обращенной к «несмысленым», государственным недоумкам. В устах Мономаха смердий комплект села — это сам смерд с женой и детьми.

Надо думать, что большие села выступали в качестве поселений свободных крестьян-общинников, восходя к весьма архаическим временам эпохи первобытнообщинного строя. Малые же села — скорее новообразование, связанное с возникновением и формированием зависимого люда в Древней Руси. Вскрывая смысл термина село, Г.Е.Кочин писал: «В южной и юго-западной Руси этим словом обозначались вообще все сельские поселения — поселки с усадьбами крупных землевладельцев и селения земледельческие. Так было в Древней Руси в XXIII вв., так осталось и в последующее время».1 Изученный материал позволяет взглянуть на дело несколько конкретнее: первоначально, когда не было городов,2 слово «село» именовало поселение вообще; позднее оно стало обозначать лишь сельское поселение, которое могло быть большим и малым по величине. Как правило, в первом случае это были жилые массивы свободных крестьян-общинников, во втором — зависимых людей. Такие малые села возникли, естественно, гораздо позже.3 Но термин «село» в Киевской Руси применялся и для обозначения осво-

Убедились, зарегистрировал для XI — XIII вв. большое количество крупных селищенного участка земли — прототипа «села земли» в документах; XIV-XV вв.1

Исследование частного землевладения должно непременно учитывать терминологическую сложность слова «село». К сожалению, историки мало уделяли этому внимания, в их построениях село толкуется однозначно, что, конечно, неправомерно.

Киевская Русь. Оглавление

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.