Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Данники и смерды в Киевской Руси

Данник, каким его очерчивают исторические памятники, -довольно примечательная фигура зависимого люда эпохи древнерусского государства. Занимаясь данями, мы устанав­ливаем одну из наиболее архаических форм эксплуатации, восходящую к дописьменной истории восточного славянства. Важно поэтому определить существо этой эксплуатации и проследить ее эволюцию. Изучение даннических отношений представляет интерес и в другом плане, способствуя уточне­нию наших познаний о смердах, положение и общественная роль которых, несмотря на длительные усилия историков, ос­таются спорными и по сей день.

Полнее всего данничество отражено в летописях, причем значительная доля известий о данях падает на X в. Одна часть этих известий посвящена даням, взимавшимся с побежденных племен и народов, другая - установлению даннической зави­симости среди родственных восточнославянских племен.

Сообщения первого рода относятся к весьма туманным временам и встречаются в недатированных летописных запи­сях. Из них явствует, что дань добывают вооруженной рукой. Хазарские старцы, призванные растолковать своему «князю» полянскую загадку, с исчерпывающей полнотой охарктеризо-вывали стиль отношений в данничестве: «Мы ся доискахом оружьем одиною стороною, рекше саблями, а сих оружье обоюду остро, рекше мечь. Си имуть имати дань на нас и на инех странах».1 Побежденные платят дань ради мира («мира деля»). Она — своеобразная плата за мир и безопасность, пре­дупреждающая угрозу грабежа и разорения со стороны непри­ятеля. В этом сходятся все источники: отечественные и ино­странные.2

Обращаясь к свидетельствам о данях непосредственно у восточных славян и древних русов, замечаем аналогичное по­ложение. В 884 г. Олег «победи северяны, и възложи на нь дань легьку, и не дасть им козаром дани платити...» Очень показательна запись под 885 г.: «Посла (Олег. - И.Ф.) к ради­мичем, ръка: "Кому дань даете?" Они же реша: "Козаром". И рече им Олег: "Не дайте козаром, но мне дайте". И въдаша Ольгови по щьлягу, яко же и козаром даяху».4 Судя по извле­ченным отрывкам, существо дани, независимо от перестанов­ки тех, кто ее присваивает, не меняется. Мы не думаем, что дань, которую получали хазары от северян и радимичей, явля­лась феодальной рентой. Не стала она таковой и после того, как Олег сменил хазар на этом поприще. О том, что межсла­вянская дань была не более чем заурядным грабежом побеж­денного победителем, красноречиво говорят кровавые столк­новения киевских князей с древлянами. Стоило древлянам-данникам отказаться от повиновения Киеву, сразу же оттуда предпринимался карательный поход. Особенно драматиче­ским был 945 г. Убийство Игоря и прекращение платежа дани вызвали настоящую экспедицию против древлян, возглавлен­ную вдовой убитого князя. Минуя «затворившиеся» древлян-ские города, Ольга устремилась к Искоростеню - организаци­онному центру мятежа. И «посла ко граду, глаголюще: "Что хочете доседети? А вси гради ваши предашася мне и ялися по дань, и делають нивы своя и земле своя..."»1 Нас в данном случае не смущает, что слова Ольги - сплошная выдумка. Важно другое: старясь «переклюкать» древлян, княгиня при­бегла к правдоподобным фактам. И вот тут оказывается, что древляне, кроме скрывшихся в Искоростене, изъявили покор­ность и согласие платить дань, получив тем самым возмож­ность мирно возделывать свои нивы. В конечном итоге судьба Искоростеня была плачевной: «И побегоша людье из града, и повеле Ольга воемь своим имати а, яко взя град и пожьже и; старейшины же града изънима, и прочая люди овых изби, а другие работе предасть мужем своим, а прок их остави плати­ти дань». Здесь дань еще яснее выступает актом грабежа и на­силия победителя над побежденным.

Затем летописец рассказывает, как «иде Вольга по Дерьвь-стей земли с сыном своим и с дружиною, уставляющи уставы и уроки», как она «иде Новугороду, и устави по Мьсте повос-ты и дани и по Лузе оброки и дани». Это известие привело некоторых исследователей к мысли о реформе, осуществлен­ной якобы княгиней в Древлянской земле и других областях Киевской Руси,4 а согласно С.В.Юшкову - по всей территории Киевского государства.5 В мероприятиях Ольги С.В.Юшков обнаружил «форсирование процесса сближения дани с типич­ной феодальной рентой».6 Неизвестно, почему С.В.Юшков рассуждает о всей территории Киевского государства, когда летопись вполне определенно называет области, где проводи­лась «реформа». Это территория древлян, земли по Мете и Лу­ге. С древлянами все понятно: они обложены данью как поко­ренное племя. Но если припомнить, что по Луге в те времена жила водь,1 а по Мете «сидела» весь,2 то деятельность Ольги в здешних местах будет ничем иным, как наложением дани на подвластные иноязычные племена. И вряд ли ее меры пред­ставляли собой реформу, несогласную с предшествующей практикой.3 Княгиня скорее начинала не новое дело, а возвра­щалась к старой системе фиксирования дани, отринутой алч­ностью Игоря. Древляне, восставшие против неумеренного грабежа, в «уставах» и «уроках» получали гарантию того, что дань будет браться снова по норме, а не по произволу. Однако от этого грабительская сущность дани отнюдь не менялась. Не удивительно, что единственным инструментом добывания даней служила военная сила, опираясь на которую киевские кня­зья доискивались данников, а стало быть, - различных доро­гих товаров и всякого узорочья. Владимир Святославич был по меньшей мере банален, когда изрек: «Сребромь и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, яко же дед мой и отец мой доискася дружиною злата и среб-ра».1

Весь доступный нам комплекс известий о данях X в. и бо­лее раннего времени выносит даннические отношения на аре­ну внешнеполитических комбинаций, указывая тем самым на отсутствие сбора дани внутри самого племени. Но брал ли что-нибудь киевский князь у своих людей? Сопоставив поня­тия «полюдье» и «дань», получим ответ на поставленный во­прос.

Источники, хотя и очень скудные, различают дань и по­людье как определенные сборы. Великий князь Мстислав Вла­димирович совместно с Всеволодом, сыном своим, отдают Новгородскому Юрьеву монастырю Буице «с данию, и с ви­рами, и с продажами», а также «осеньнее полюдье даровь-ное». В Уставной грамоте смоленского князя Ростислава про­водится такое же различие дани и полюдья.3 Значит, дань и полюдье - не одно и то же. О недопустимости смешения дани и полюдья говорили некоторые наши историки.4 Какова тогда функция полюдья? В грамоте Юрьеву монастырю мы имеем «даровное полюдье» — какой-то, вероятно, дар населения сво­ему князю. Эта мысль особенно укрепляется при знакомстве с источником, где упоминается полюдье в связи с именем Все­волода Большое Гнездо. Оказывается, он ходит в полюдье не среди «примученного» населения, а по жителям своего княже­ства. В Лаврентьевской летописи под 1190 годом сообщается о хождении за полюдьем Всеволода сначала в Ростов, а потом -в Переяславль.1 Но когда летопись повествует о данях, добы­ваемых тем же князем, она открывает картину военных похо­дов, «примучиваний», разворачивающихся за пределами Рос-тово-Суздальского княжества.2

Полюдье - сбор архаического происхождения. И нам лишь по необходимости, обусловленной недостатком источников, пришлось оперировать чрезвычайно малочисленным материа­лом более позднего времени. Если мотив полюдья уловлен нами верно, то косвенным аргументом в подтверждении пред­ложенного его понимания может служить еще и тот факт, что основная масса свободного населения на Руси X века и, оче­видно, предшествующей поры называлась «людьми». Поэто­му полюдье и на сей раз следует уподобить определенному сбору со свободного населения («людей»), причем сбор этот, по всей видимости, имел добровольный (договорный) харак­тер или, другими словами, являлся «даром». Возможно, по своему происхождению древнерусское полюдье сродни тем приношениям, которые, по свидетельству Тацита, древние германцы давали племенным вождям.

Таким образом, памятники отделяют дань от полюдья. Ес­ли дань была платежом, который взимался с побежденного народа под угрозой еще большего разорения и, следовательно, брался у иноплеменного населения, т.е. за границами земли победителей, то полюдье выступает актом какого-то соглаше­ния и в качестве дара, предоставляемого князю обитателями того княжества, где он являлся управителем.

Думается, нет достаточных оснований зачислить полюдье в разряд феодальных повинностей. Полюдье и разные дары — древнейшие сборы, продержавшиеся в виде пережитков дале­кой старины вплоть до времен сложившегося феодализма.1 Еще дальше, чем полюдье, от феодальных платежей стоит дань, изучавшаяся выше. По своему экономическому сущест­ву она заметно отличается от ренты продуктами. На протяже­нии IXX вв. дань была одним из видов военного грабежа, ни­чего общего не имеющего с феодальной эксплуатацией.2

Дань-контрибуция сохраняется и позже. Из суммы извес­тий, приуроченных к XI - XII вв., вытекает, что дань в значе­нии «примучиваний» - явление нередкое. При этом она по-прежнему собирается за пределами территории победителя (с касогов, югры, чуди, ятвягов). Дань, доставлявшаяся инород­ческими племенами древнерусским князьям и их воинам, лег­ко сопоставляется с ясаком, который приносили народы Сиби­ри, покоренные Москвой в XVI - XVII вв. Отдельные совет­ские историки не без основания усматривали в данях прообраз сибирского ясака.3 Уподобление дани ясаку еще раз убеждает, что дань в на­ших примерах и феодальная рента — понятия далеко не тожде­ственные. Данью обязаны лишь покоренные народы, а сво­бодное население древнерусских земель-княжеств данниче­ского тягла не несло. Когда киевский князь Святополк в 1093 г. решал, выступить ли против половцев или вершить с ними мир, наиболее трезвые головы советовали ему: «Аще бы их (воинов-отроков. - И.Ф.) пристроил и 8 тысячь, не лихо ти есть: наша земля оскудела есть от рати и от продажь».1 При значительной интенсивности даннических отношений внутри княжества вряд ли дань выпала бы из поля зрения «смысле-них», кивавших на рать и продажи как причины оскудения Киевской земли. О том, что отсутствие упоминания дани в по­добной ситуации — дело не случайное, показывает еще одна летописная заметка, помеченная 1176 г. «Седящема Ростисла-вичема в княженьи земля Ростовьскыя, раздаяла бяста по го­родом посадничьство Руськым дедьцким. Они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами. А сама князя мо­лода бяста, слушая боляр, а боляре учахуть я на многое име­нье».2 Не менее красноречив отрывок из введения к Началь­ному летописному своду конца XI в., отразивший номенклату­ру повинностей, налагаемых князьями на свободных жителей. Здесь снова фигурируют «творимые» виры и продажи, а о да­ни не обронено ни слова.3

Источники XI — XII вв., помогающие вникнуть в существо даннических связей, несут в себе черты, отсутствующие в па­мятниках, рассказывающих о событиях IX - X столетий. Пер­сонификация данников - одна из этих черт; данник теперь на­зывается смердом.1 Кем же был древнерусский смерд?

* * *

Самая ранняя информация о смердах имеется в «Истории Российской» В.Н.Татищева, где говорится о договоре 1006 г. князя Владимира с волжскими болгарами, по которому бол­гарским купцам запрещалось торговать с огневщиной и смер­дами, живущими в селах.2 Поскольку доверие к татищевскому известию подорвано С.Л.Пештичем,3 обратимся к источнику, не вызывающему ни у кого сомнений, - сообщению Новго­родской Первой летописи, обозначенному 1016 г: «...Ярослав иде к Кыеву, седе на столе отца своего Володимира; и абие нача вой свои делите, старостам по 10 гривен, а смердом по гривне, а новгородцем по 10 гривен всем, и отпусти их всех домов...».4 Значит, тариф на услуги смердов был наиболее низким и служба их оплачивалась в десять раз меньше, чем тот же ратный труд обыкновенного новгородца, что, видимо, свидетельствует о смердах как о люде, социально неполно­ценном.5 С.А.Покровский видит в данном летописном тексте подтверждение своей мысли о смердах - свободном крестьян­стве Древней Руси.6 Но вся сложность в том, что летописец не дает ответа на вопрос, являлись ли упоминаемые им смерды представителями древнерусского общества. Ведь не исключе­но, что они олицетворяли собой союзные Ярославу иноязыч­ные племена, которые никакого отношения к сельскому насе­лению Киевской Руси как таковой не имели. Поэтому С.А. Покровский поступает несколько опрометчиво, настаивая на своем толковании летописи.

После мимоходом брошенной «новгородским историогра­фом» фразы о смердах памятники молчат о них пятьдесят с лишним лет и только в 1071 г. они появляются на далеком Бе-лоозере. Повесть временных лет сообщает: «В се же время приключися прити от Святослава дань емлющи Яневи, сыну Вышатину; поведаша ему белоозерци, яко два кудесника из­била уже многы жены по Волъзе и по Шексне, и пришла еста семо. Ян же, испытав, чья еста смерда, и ведев, яко своего кня­зя, послав к ним, иже около ею суть, рече им: «Выдайте волхва та семо, яко смерда еста моя и моего князя». Они же сего не послуша». Смерды здесь - жители запредельных по отноше­нию к Черниговскому княжеству земель, обязанные данью Святославу. Их этническая принадлежность, по всей видимо­сти, не славянская, так как обряды, которыми они сопровож­дали свои проделки над «лучшими женами», живо напомина­ют мордовский ритуал - обстоятельство, отмеченное в исто­рической литературе. Сквозь туман легенды о начале города Ярославля выступают сходные обстоятельства. Ярослав Муд­рый побеждает язычников, живущих в селище Медвежий угол, расположенном на берегу Волги и Которосли, и собирает у них дань. Сбор ее не был единовременным: Ярослав вновь приезжает за данью к «поганым».3 Е.И. Горюнова считает последних мерей. ' Можно думать, что население Медвежьего угла, побежденное Ярославом, превращалось в смердов, пла­тящих дань киевскому князю. В «Повести о водворении хри­стианства в Муроме» находим аналогичные факты.

Дознание Яна Вышатича насчет принадлежности смердов натолкнуло С.Н. Чернова на вполне правдоподобную идею о существовании смердов, неподведомственных Святославу черниговскому и находящихся в зависимости от какого-либо другого князя или Новгорода Великого. Догадка С.Н. Чернова о разделе «сфер влияния» и властвования над смердами между древнерусским княжьем находит полное обоснование в описа­ниях новгородского хрониста: «Иде Даньслав Лазутиниць за Волок даньником с дружиною своею, и присла Андреи полк свои на нех, и бишася с ними, и бяше новгородець 400, а суз-далець 7000; и пособи бог новгородцем, и паде их 300 и 1000 , а новгородцов 15 мужь, и отступиша новгородци, и опять ся воротивше, взяша всю дань, а на суздальскых смердах другую, и приидоша вси здрави».4 Приведенный рассказ интересен не только отражением соперничества из-за даней, но и тем, что под смердами здесь разумеются иноязычные племена, живу­щие на территории, не входящей в состав древнерусских зе­мель-княжеств. Итак, смерды тут, как и в прошлых примерах, - неславянские племена, покоренные и обложенные данью. Именно о таких смердах идет речь в Новгородской летописи под 1193 г., когда состоялся поход новгородцев на Югру, ко­торая сама себя отрекомендовала смердами-данниками. Все это свидетельствует о существовании смердов в XI - ХП вв., бывших «примученными» племенами неславянского, как правило, происхождения. В исторических источниках они начи­нают фигурировать с конца XI в. Это - условно говоря, «внешние смерды». Их главная обязанность - плата дани. «Внешние смерды» не являлись частью населения княжества-государства, обложившего их данью. Вот почему эта дань яв­лялась не феодальной рентой, а своеобразной контрибуцией. Отсюда ясно, что названных смердов нельзя толковать как феодально зависимых. Это - свободный люд, объединявшийся в общины. Поскольку же «внешние смерды» не входили в со­став древнерусского общества, то их свобода не может быть использована для характеристики внутренних социально-экономических связей в Древней Руси. Но источники сохра­нили память о смердах, живущих на территории древнерус­ских земель-княжеств. Они размещались по всей Руси: в Киев­ской «волости», Галицкой Руси, Ростово-Суздальском крае, на землях Новгорода Великого.1

Источники часто ставят их на одну доску с холопами.2 Не случайно новейший исследователь смердов пишет : «Лето­пись, как и Русская Правда, свидетельствуют о близости по своему положению смердов и холопов».3 Заключая о близости статуса холопов (рабов) и смердов, мы отнюдь не должны отождествлять их, ибо памятники, с одной стороны, уравни­вают холопа и смерда, с другой же, - разделяют.

Зависимое состояние смердов отразилось в ст.90 Про­странной Правды, говорящей насчет наследства смердов. О зависимых смердах идет речь и в грамоте Великого князя Изя-слава Мстиславича новгородскому Пантелеймонову монасты­рю: витославицкие смерды потеряли право распоряжаться своею судьбой и пребывают под безусловным контролем вла­дельца.1

В устах свободного человека слово «смерд» имело презри­тельный, оскорбительный для чести оттенок. Племя смердье -все равно, что смердье отродье.3 Бранное значение слова «смерд» держалось долго: новгородский архиепископ Генна­дий сына попа Самсонки, еретика, обругал «смердом», а раз­драженный Василий III кричал боярину И.Н. Беклемишеву: «пойди, смерд, прочь, не надобен ми еси».5 Для рассказчика, сообщающего подробносги присоединения Новгорода к Мо­скве, смерд и скот - взаимообратимые понятия: «... и еще наи-моваху злых тех смердов, убийц, шилников и прочих безъиме-нитых мужиков, иже скотом подобии суть...».6

Зависимое положение смердов подводит к мысли о смер­дах как части сельского населения Древней Руси, а не его со­вокупности. Еще в конце XIV века смерды несколько проти­вополагаются другим крестьянам. В «ободной грамоте» 1375 г. читаем: «Се докончаша мир в мир с челмужским боя­рином з Григорьем Семеновичем и се его детми... староста Вымоченского погосту Артемий, прозвищем Оря, со всем племянем да шунские смерды Иван Герасимов да Василей, прозвищем Стоивор Глебов, да Игнатей, прозвищем Игоча, да Осафей Перфильевы дети, да и вси шунжане ... мир взяли и межу в Челмужском погосте урядили...»1

Сравнительно недавно с обоснованием тезиса о смердах как о свободном сельском населении Древней Руси выступили С.А.Покровский и М.Б. Свердлов. Прав Л.В.Черепнин, когда пишет: «Мало что прибавляют к нашим представлениям о смердах рассуждения С.А.Покровского. Они очень нечетки и противоречивы».2 Действительно, потратив уйму энергии, чтобы опровергнуть своих противников и доказать свободное положение древнерусских смердов, автор неожиданно заявля­ет: «Значит ли, что смерды общинники XI - XII вв. не были зависимы от феодалов? Нет, эта зависимость имела место. Она выражалась в обязанности платить дань, в узурпированном князьями праве верховной собственности на землю и захвате ими важнейших угодий, в передаче права сбора даней и су­дебных штрафов, а значит, и права суда боярам и монастырям, все туже затягивавших петлю зависимости, в праве захвата наследия смердов, умершего без сыновей».3 Видимо, С.А. По­кровский сам еще не вполне разобрался в сущности вопроса о смердах, чем и объясняются внутренние противоречия, имеющиеся в его работе. Столь же противоречивы и выводы М.Б. Свердлова. Обращаясь к грамоте Изяслава Мстиславича Пантелеймонову монастырю, он пишет: «Одним постановле­нием смерды передаются монастырю, на новое владение дает­ся иммунитет, и смерды оказываются в феодальной зависимо­сти от своего господина». Этим автор подорвал свой собст­венный взгляд на смердов - свободных крестьян XI - XII вв. Итак, ни С.А. Покровскому, ни М.Б. Свердлову не удалось опровергнуть представления о смердах как особой категории за­висимого населения Древней Руси.

В качестве подсобного материала, подтверждающего предположение, согласно которому смерды являли собой от­дельную группу русского общества, не покрывавшую все сельское население Руси XI - XII вв., можно привлечь топо­нимические данные. Если бы термин «смерд» обозначал кре­стьян в целом, то выделять (равно обозначать) волость Смер­да,1 деревню Смердяково,2 деревню Смердыня,3 Смердьи мес­та, Смердий наволок, Смердьево озеро, Смердью речку7 не имело бы смысла. Только определенная локальность смердов вызвала потребность привязать их к той или иной местности.

Местное свободное население Древней Руси, как мы зна­ем, дани своим князьям не платило. Не взималась дань и с за­висимых людей туземного происхождения, таких, как закупы, изгои и им подобные. О смердах же памятники говорят как о плательщиках дани.9 Отсюда, по крайней мере, следуют два вывода: 1) смерды - люди зависимые; 2) они - выходцы не из местных жителей, а взяты со стороны. Последний вывод вле­чет к заключению, что смерды - это бывшие пленники.10 Мысль о смердах-пленниках, посаженных на землю, уже вы­двигалась исследователями, но в самой общей и отвлеченной форме. В. Лешков, например, высказал предположение о смердах в качестве военнопленных, поселенных на землях князя и казны.1 «В дотатарский период, - говорил Н.И. Косто­маров, - смерд был что-то среднее между свободным и рабом. Нам кажется всего вероятнее, что смерды возникли из военно­пленных, которых князья селили на своих землях».2

На Руси X - XII вв. пленники именовались челядью. Смерды, следовательно, - это челядь, посаженная на землю. В летописях примерно с XI в., т.е. со времени появления в ис­точниках термина «смерд», поветствуется о массовых перего­нах пленников.3 Совсем не случайно на Руси ходила поговор­ка: «Зле, Романе, робишь, что литвином орешь».

Нельзя, разумеется, думать, что положение челяди и смер­дов (экс-челяди) было одинаковым. Статус челяди, находив­шейся в частных руках, и смердов (челяди), поселенных на го­сударственных землях, во многом не совпадал. Смерды, в от­личие от частновладельческой челяди, имели собственное хо­зяйство. При наличии сыновей они могли завещать им свое имущество. Смерды платили князю «продажу», что поднима­ло их над остальной массой рабов. Здесь мы наблюдаем при­мерно то же, что встречалось в истории других стран. В Рим­ской империи, например, государственные рабы управляли своим имуществом, их обязательства продажи, дарения счита­лись юридически законными.4 Словом, они находились в том же положении, что и отпущенники частных лиц.5

Наделение смердов некоторыми прерогативами, по сравнению с обычной челядью, объясняется прежде всего обязан­ностями, которые лежали на них. Так, пленников древнерус­ские князья использовали для защиты границ.1 Смерды по­ставляли лошадей, необходимых для организации походов против «дикого поля».2 Смерды, наконец, «давали» дань, вли­вавшуюся в государственный бюджет. Вот почему переселе­ние пленников являлось событием государственного значе­ния.3

В своем первоначальном значении «внутренние смерды», стало быть, - это государственные рабы, возникновение кото­рых связано с поселением пленников (челяди) на государст­венных землях. Со временем князья как представители госу­дарства стали передавать власть над ними в руки частных лиц и духовных корпораций, подтверждением чего служит извест­ная грамота Изяслава Мстиславича Пантелеймонову монасты­рю. Возможно и то, что князья, злоупотребляя своим положе­нием, переводили смердов в состав работников собственного хозяйства. Шло формирование частновладельческих смердов. Первоначально однородная масса смердов раскалывалась на группы, находящиеся в более тесной и непосредственней свя­зи с вотчинниками: князьями, монастырями и, возможно, дру­гими господами.4

Если государственных смердов, весьма сходных с рабами фиска Западной Европы, нельзя относить к феодально зависи­мому люду, то некоторую часть владельческих можно рас­сматривать как одну из первых групп крепостных в России. Во всяком случае, есть основания предполагать, что эволюция государственных смердов в обстановке снижения социального статуса рядовой массы свободного населения, окончательно сложившейся в послемонгольский период, и постепенного вхождения иноязычных племен в состав населения Руси шла по линии слияния этих смердов со свободным крестьянством,1 а эволюция частновладельческих смердов вела, безусловно, в феодальную неволю. Последний процесс проходил значитель­но скорее и ближайшие результаты его ощутимы уже в Киев­ской Руси, чего нельзя сказать о первом.

Таким образом, история древних смердов развивается по нескольким, доступным для изучения этапам. Появление тер­мина «смерд» связано с межплеменной борьбой. Сначала смерды выступают в роли покоренных племен, обложенных данью, которая не была феодальной рентой, а являлась самым распространенным по тому времени видом грабежа. Для XI -ХП вв. такие смерды - обычное явление. Однако в состав на­селения Древней Руси они не входили. Это, говоря условно, -«внешние смерды».

Затем появляются «внутренние смерды», живущие на тер­ритории собственно древнерусских княжеств, несущие всяко­го рода повинности государству, главной из которых была уп­лата дани. Они происходили от пленников (челяди), поселен­ных на государственных землях.

Дальнейшая эволюция «внутренних смердов» идет путем формирования следующих групп: смерды государственные и владельческие (княжеские и монастырские). Мы не рискнули бы полностью отождествлять дань, которую платили государ­ственные смерды, с феодальной рентой. Что касается характе-

1 В этой связи весьма показательна «мировая» о размежевании земель в Челмужском погосте Обонежья. «Се докончаша мир в мир, — говориться в документе, - с челмужским боярином з Григорьем Семеновичем и со его детьми, с Обакуном и Савелием, староста Вымоченского погосту Артемеи, прозвишем Оря, со всем племянем, да шунския смерды Иван Герасимов да Василеи, прозвищем Стоивор Глебов, да Игнатеи, прозвище Игоча, да Осафеи Перфильевы дети, да вси шунжане, и вси толвыяне, и вси куза-рандцы, и вси вымоченцы з Григорьем и с его детми мир взяли и межу в Челмужском погосте урядили» (Грамоты ВНП, стр. 285). Как видно из грамоты, шунгские смерды, хотя и выделяются, но мало чем отличаются от остальных общинников-крестьян.

Смерды государственные, княжеские и монастырские, а также, вероятно, других вотчинников составляли категорию смердов на Руси конца XI - XII вв. Поэтому слово «смерд» обозначало не в целом сельское население, а зависимый раз­ряд его.

Итак, есть основания говорить о существовании в XI-XII вв., с одной стороны, смердов «свободных», представ­ляющих собой покоренные племена, обязанные данью, с другой стороны, - зависимых, сидящих на государственной земле и отправляющих повинности по отношению к государству и частным лицам, если последние получили на то право.

Киевская Русь. Оглавление

 
Набережные челны аренда прокат автомобиля rent-a-car24.ru.

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.