Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Князь и люди в киевской Руси

Княжеская власть и народные массы в Киевской Руси — проблема, остающаяся в исторической науке до сих пор недостаточно изученной. Такое положение в историографии объясняется тем, что историки (и дореволюционные и советские) чаще обращались к социальным связям внутри господствующего класса, акцентируя внимание на межкняжеских отношениях, а также на отношениях князей с дружиной, боярством и духовенством. И если данная проблема все же рассматривалась, то преимущественно в плане деятельности веча. Между тем письменные памятники Киевской Руси открывают взору исследователя более богатый спектр отношений князей с народом, обозначаемым в источниках термином «люди», «людье». Следует, однако, заметить, что в древнерусском языке этот термин был сложным, полисемичным. Вот почему о нем необходимо сказать особо. Начнем с некоторых историографических справок.

Термин «люди» попал в поле зрения ученых давно. В литературе имеются различные его толкования. По мнению Н. М. Карамзина, людьми в Древней Руси «назывались, кроме бояр, собственно все граждане вольные»1. Согласно М. П. Погодину, люди — второе (после бояр) сословие, занесенное на русскую почву норманнами и вскоре исчезнувшее раз и навсегда2. Для В. Дьячана слово «люди» имело более емкий смысл, подразумевая «все население, всю волость точно так, как и выражение «кияне», «полочане» и т. п.»3.

1 Карамзин Н. М.   История   Государства  Российского.   СПб.,   1892, т. 2, прим. 67.

2 Погодин   М.    П.   Исследования,   замечания   и  лекции   о   русской истории в 7-ми т. М., 1846. Т. 3, с. 404.

3 Д ь я ч а н  В.  Участие народа  в верховной власти в славянских  государствах. Варшава, 1882, с. 92.

В понятиях К. Н. Бестужева-Рюмина люди — все земское население, кроме дружины п, разумеется, князей4. Сходный взгляд у В. О. Ключевского, считавшего, что под именем «люди» скрывались неслужилые свободные элементы — гости, купцы, смерды, закупы-наймиты5. В совокупности своей люди представляли «податное простонародье», отличавшееся «своим отношением к князю: как плательщики податей, они относились к князю не одинокими лицами, подобно служилым людям, а целыми мирами, городскими или сельскими обществами, связанными круговой порукой в уплате податей и мирской ответственностью за полицейский порядок (дикая вира Русской Правды)»6.

Аналогичную картину рисовал С. Ф. Платонов. Во время «древне-киевской Руси» люди являли собой основную массу свободного населения, занимающую промежуточное положение меж^ ду привилегированной верхушкой и рабами7. Постепенно общественная структура усложняется, и люди делятся «на горожан (купцы ремесленники) и сельчан, из которых свободные люди называются смердами, а зависимые — закупами»8.

По убеждению А. Е. Преснякова, «слово „люди" в Древней Руси всегда означало низшее население, массу подвластную, в противоположность „мужам"»9.

В трудах В. И. Сергеевича и М. А. Дьяконова люди — наименование всех свободных независимо от их общественного статуса 10.

Термин «люди» привлек внимание и советских историков. По определению Г. Е. Кочина, люди — это массы, главным образом городское население 11.

М. Н. Тихомирову слово «люди» служило ключом к пониманию важнейших социально-политических процессов, имевших место в древнерусском городе. По М. Н. Тихомирову, «людие» — горожане, игравшие существенную роль в городских восстаниях и вечевых собраниях XII—XIII вв.12.

К жителям сел и весей Древней Руси отнес людей В. В. Мав-родин, который подчеркивал, что название «люди» как эквивалент  сельского   населения,  уходя  в первобытную древность,  со временем вытесняется термином «смерд»13.

4 Б е с т у ж е в - Р ю м и н К. Н. Русская история. СПб., 1872, т. 1, с. 115, 212.

5 К л ю ч е в с к п и В. О. Соч. М., 1959, т. 6, с. 150.

6 Там яге, с. 315.

7 Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1907, с. 82—83.

8 Там же, с. 84.

9Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. М., 1938, т. 1, с. 124.

10 С е р г е е в п ч В. И. Русские юридические древности. СПб., 1902, т. 1, с. 174; Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб.. 1912, с. 72—74.

11 К о чин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России. М.; Л., 1937, с. 177.

12 Т их о мир ов  М.  Н.  Древнерусские города.  М.,   1956,  с. 219.

Более широко смотрел на «людей» С. А. Покровский. Он писал: «Термин „люди", обозначавший всю массу свободного населения в целом, соответствует по своему значению летописным выражениям „вси кияне", „полочане", „ноугородцы" и т. п.» 14.

В соответствии с наблюдениями В. Т. Пашуто «слово „люди" („людье") имеет в летописи два главных значения: во-первых, люди вобще, вне классов, во-вторых, в сословном смысле слова с добавлением прилагательных „простые" или „добрые", последнее, как правило, означало „купцов"»15. В. Т. Пашуто полагает, что для установления конкретного смысла термина «люди» необходимо при каждом его упоминании производить специальный источниковедческий анализ 16.

Особому терминологическому изучению подверг слово «люди» Л. В. Черепнин. Он привлек для этого разнообразные источники: летописи, Русскую Правду, актовый материал. В наиболее ранних известиях, считал Л. В. Черепнин, понятие «люди» обнимало широкие слои сельского и городского населения 17. Автор отмечал, что «сохранение в течение длительного времени этого термина в значении свободного населения указывает на то, что шедший в Киевской Руси процесс феодализации неодинаково затрагивал отдельные сельские крестьянские общины; жители многих из них, утрачивая сословную полноправность, сохраняли личную свободу»18. С утверждением феодализма в IX—XI вв. и превращением землевладения феодалов в средство «эксплуатации непосредственных производителей материальных благ термин „люди" приобрел значение феодально зависимого крестьянства, эксплуатируемого государством путем сбора дани или частными феодалами путем привлечения к барщине или взимания оброка»19. В другой своей работе Л. В. Черепнин вносит некоторые добавления и уточнения. Он говорит: «Термин „люди" наряду с общим, широким значением имел и более узкий смысл: горожане и даже рядовая масса горожан, простые люди, торгово-ремесленное население города, «черные люди». Поэтому, встречая этот термин в летописи, исследователь обязан каждый раз очень внимательно отнестись к вопросу, о ком идет речь»20.

13 М а в р о д и н В. В. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М., 1956, с. 73, 74.

14 Покровский С. А. Общественный строй древнерусского государства.— Труды Всесоюзн. заочн. юрид. ин-та. М., 1970, т. 14, с. 61.

15 Пашуто В. Т. Черты политического строя древней Руси,—В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 12.

16 Там же.

17 Черепнин Л. В. 1) Из истории формирования класса феодально зависимого крестьянства на Руси.— Исторические записки, 1956, т. 56, с. 236; 2) Русь. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX—XV вв.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Пути развития феодализма. М., 1972, с. 168—169.

18 Ч е р е и н и н Л. В. Русь. Спорные вопросы... с. 169.

19 Черепнин Л. В. 1) Из истории формирования... с. 236; 2) Русь. Спорные вопросы... с. 169.

Итак, ученые, как видим, по-разному толкуют термин «люди», фигурирующий в древних источниках. Нам кажется, что его обсуждение можно продолжить.

Т' Слово «люди», будучи по происхождению общеславянским, представлено во всех славянских языках: болгарском (люде), сербохорватском (ло^уди), словенском (ljudje), чешском (lide), словацком (ludia), польском (ludzie) и др.21. Первоначальное значение этого слова — народ22. Именно в таком широком смысле оно значится в летописных сообщениях о ранней истории Руси, содержащихся в датированной и недатированной частях Повести временных лет 28. .Вместе с тем в известиях, запечатлевших события X в., есть примеры, правда единичные, когда бояре и старцы градские не смешиваются с остальным людом, образуя отдельные социальные группы24. В этих примерах «люди», упоминаемые наряду с боярами и старцами,— простой, вероятно, народ, т. е. та самая основная масса сельского и городского населения, о которой писал Л. В. Черепнин25. Бывало также, что летописец называл «людьми» ближайшее окружение князя, куда, надо думать, входило и боярство26.

Следовательно, в летописных текстах, рассказывающих о прошлом восточных славян и о Руси времен первых Рюриковичей, слово «люди» покрывает разные понятия: народ вообще (за вычетом одних князей), демократические слои населения и, наконец, «мужей», окружавших князя. При этом термин «люди» в значении «народ» являлся наиболее распространенным и употребительным, из чего заключаем, что в Киевской Руси X в. социальная дифференциация была еще слабо выраженной 27.

Прошло сто с лишним лет и ситуация несколько изменилась.

20 Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в. — Исторические записки, 1972, т. 80, с. 379.

21 П р е о б р а ж е н с к ий  А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1959, т. 1, с. 493; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1967, т. 2, с. 545; Ш а н с к п и Н. М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971, с. 250.

22 Ш а н с к и и Н. М. и др. Краткий этимологический словарь     с 250

23 ПВЛ, ч. I, с. 12. 18, 25, 30, 35, 40, 41, 47, 56, 81 и др.— Аналогичные Данные содержит и Новгородская Первая летопись.—См.: НПЛ с 106 109, 110. 112, 116, 118, 120, 128, 157.

24 ПВЛ, ч. I, с. 35, 38—39, 74; НПЛ, с. 148, 156.

25 Черепнин Л. В. Из истории формирования... с. 236.

26 ПВЛ, ч. I, с. 39, 41, 54.

27 Характерна в этой связи летописная запись о смерти князя Владимира, в которой бояре и «убогие» одинаково называются «людьми»: «Се же уведевъше людье, бе-щисла снидошася и плакашася по немь, бо-ляре аки заступника их земли, убозии акы заступника п кормителя».— ПВЛ, ч. I, с, 89; см. также: НПЛ, с. 169.

Во второй половине XI—XII вв. летописцы, как и раньше, нередко понимают под «людьми» народ в целом, независимо от соци-альной градации28. Иногда термин «люди» обращен к верхушке общества (боярам, купцам) и княжеской дворне29. В редчайших случаях оп применяется для обозначения зависимых30, но сплошь и рядом — в качестве названия простых свободных горожан и се-лян. Можно с полной уверенностью утверждать, что последнее значение термина в XII в. было доминирующим. Необходимо, однако, подчеркнуть одну деталь: в летописях «люди» из сел встречаются гораздо реже, чем «люди» — горожане31. Сказывается здесь специфика летописных источников, сосредоточенных главным образом на городской жизни32. К счастью, пробелы летописей восполняет Русская Правда. В ст. 19 Краткой Правды, определяющей штраф за убийство огнищанина «в обиду», упоминаются «люди» — земледельцы, объединенные в общину-вервь33. Еще яснее говорит Пространная Правда, по которой вервь и «люди» — синонимы34. Красноречивый текст имеем и в ст. 77 памятника: «...кде же не будеть пи села, ни людии, то не платити ни продажи, ни татбы»35. Любопытно, что Пространная Правда противопоставляет «людина» «княжому мужу» 36.

28 ПВЛ, ч. I, с. 153, 167; ПСРЛ, т. I, стб. 289, 405, 407; т. II, стб. 263, 264, 268, 274, 289, 339, 372.

29 ПВЛ, ч. I, с. 141; ПСРЛ, т. I, стб. 501; т. И, стб. 877.

30 Нам известен единственный относящийся к XII столетию факт (второй аналогичный датируется последней четвертью XIII в. и фигурирует в духовной князя Владимира Васильковича), когда «люди» выступают как зависимые. По жалованной грамоте князя Всеволода Мстисла-вича Юрьев монастырь получил «Терпужъский погост Ляховичи с землею, и с людьми, и с коньми...» (ГВНП, № 80, с. 139). Тут «люди» — холопы-рабы (см.: Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV — начало XVI в. Л., 1971, с. 67; Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л., 1974, с. 10—11). Поскольку холопы Древней Руси были выходцами из среды местных жителей, т. е. «людей» (Фроянов И. Я. Киевская Русь... с. 110, 113), они легко могли усвоить их наименование. Но в Киевской Руси подобная терминологическая экстраполяция не являлась типичной. И позднее только, в эпоху Московской Руси, она стала нормой.

31 Летописи заполнены сообщениями о «людях» — горожанах.— ПВЛ, ч. I, с. 116, 120, 133, 145, 147, 150, 171, 172, 177, 180; ПСРЛ, т. I, стб. 298, 301, 303 305—306, 313, 317, 320, 338, 387, 402, 417, 429, 432, 434, 499—500; т. II, стб. 276, 287, 292, 307, 317, 352, 410, 414, 433, 456, 487, 493, 510, 561, 605, 648; НПЛ, с. 24, 25, 28, 29, 30, 43 и др.

32 Тем не менее в летописных рассказах действуют и «люди» — сельские жители (ПСРЛ, т. I, стб. 349, 358, 361, 363, 388; т. II, стб. 506, 556, Г60, 562). Добавим к этому, что летописные тексты далеко не всегда позволяют расчленить «людей» на городских и сельских. Особеннно это относится к известиям о военном разорении городов, избиении и пленении «людей». Ведь при надвигающейся опасности обитатели окрестных сел сбегались в город, чтобы укрыться за его стенами. Так, Ипатьевская летопись, повествуя о военных действиях 1150 г. под Переяславлем, свидетельствовала: «...людей сбегшимся в град, не смеющим ни скота выпустим из города» (ПСРЛ, т. II, стб. 404; см. также т. I, стб. 328; т. II, стб. 358).

33 ПР, т. I, с. 71.

34 Там же, с. 104—105.

Смысловая связь слова «люди» с демократическими по преимуществу кругами населения Древней Руси конца XI—XII вв. указывает на углубление, по сравнению с предшествующим периодом, социального размежевания знати и низов свободного общества. Однако полный разрыв между господствующей верхушкой и народом пока не произошел, ибо становление классов на Руси XI—XII вв. еще не завершилось. Это как раз и являлось коренной причиной полисемии термина «люди». Но поскольку имущественное расслоение имело место, а общество было уже рангированным, т. е. разделенным на социальные группы, отличающиеся по положению в общественно-политической структуре с вытекающим отсюда различием в правах и обязанностях, то в источниках для обозначения демократического слоя населения и знати наряду с одиночным, как мы знаем, выражением «люди», используются словосочетания: «простые люди»37, «черные люди»38, «вятшие люди»39, «добрые люди»40, «первые люди»41 и т. д. X/ Таким образом, слово «люди» в Киевской Руси второй половины XI—XII вв. сохраняет свою многозначность: народ (этнос или население в широком смысле слова), простой народ (демос), социальная верхушка (бояре, купцы, княжеское окружение) 42. Сквозь эту семантическую пестроту пробивается все же основное значение термина «люди», «людье» — масса рядового свободного населения как городского, так и сельского Какую роль она играла в социально-политической жизни Руси X—XII вв.? Как строились ее взаимоотношения со знатью, в первую очередь с князьями? Вот вопросы, на которые надлежит ответить.

В 944 г. русские послы, прибывшие в Константинополь, заключили договор от имени «Игоря, великого князя рускаго, и от всякоя княжья и от всех людии Руския земля»43. Скрепив соглашение клятвой, греки направили своих послов в Киев «к великому князю рускому Игореви и к людей его»44. Там они «водили на роту» Игоря и людей его, «елико поганых Руси, а хрестеяную Русь водиша роте в церкви святаго Ильи»45. И. Д. Беляев, имея в виду договоры Руси с греками, в том числе и договор 944 г., отмечал, что в их заключении «земщина принимала деятельное участие»46.

35 Там же, с. ИЗ.

36 Там же, с. 104.

37 ПВЛ, ч. I. с. 142; ПСРЛ, т. II, стб. 867, 870 897

38 ПСРЛ, т. II, стб. 641; НПЛ, с. 81.

39 НПЛ, с, 44, 81.                        •

40 Там же, с. 71.

41 ПСРЛ, т. I, стб. 495.

42 «Людьми» в  XII  в.,  кроме того,  изредка называли  холопов и княжеских слуг.

43 ПВЛ, ч. I, с. 35.

44 Там же, с. 38.

45 Там же, с. 39.   

В. И. Сергеевич видел в приведенных выдержках свидетельство официальных документов X в. об участии народа «в общественных делах того времени»47. Он писал: «Летописец говорит, что присягали все крещеные и все некрещеные; это значит, что под „людьми Игоря" надо разуметь все наличное население Киева, а не какую-либо тесную группу зависимых от Игоря людей»48. Мысль В. И. Сергеевича оспорил А. Е. Пресняков, который во фразе договора «от всех людий Руския земля» усматривал передачу греческого jtavtcov tcov pa>g49. A. E. Пресняков сомневался также и в том, что перед византийскими «слами» присягало все наличное население Киева, как считал В. И. Сергеевич50. Доводы В. И. Сергеевича отклонил другой видный исследователь Киевской Руси Б. Д. Греков51. Для новейшего историка В. Т. Пашуто причастность «людей» к заключению договора 944 г. кажется совершенно неправоподобной52.

В суждениях В. И. Сергеевича, по нашему мнению, есть рациональное зерно. Критик автора «Юридических древностей» А. Е. Пресняков прошел мимо цитируемого им очень выразительного текста. «Слы и гостье» из Руси говорили грекам: «И великий князь нашь Игорь, и князи и боляри его, и людье вси рустии послаша ны к Роману, и Костянтину и к Стефану, к великим царем гречьским, створити любовь с самеми цари, со всемь бо-лярьством и со всеми людьми гречьскими на вся лета, донде же съяеть солнце и вес мир стоить» 53. Нельзя игнорировать заявление самих русских «дипломатов» о том, что они посланы не только Игорем, князьями и боярами, но и «людьми»54. Оно и понятно, ибо заключение договора с Византией не было безразлично народу. Возобновление «ветхого мира» — итог предшествующих событий, в частности грандиозного похода на Царьград, в котором участвовали многочисленные воины от полян, словен, кривичей, тиверцев. 

46 Беляев И. Д. Рассказы из русской истории. М., 1865, кн. 1, с. 53.

47Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1900, т. 2. с. 33. — В аналогичном плане рассуждал и А. В. Лонгпнов. — См.: Лонгинов А. В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Одесса, 1904, с. 64—65, 71.

48 Сергеевич   В.   И.  Русские  юридические   древности,   т.  2,   с.  34.

49 Пресняков А. Е.  1)  Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909, с. 159, прим.; 2) Лекции по русской истории, т. 1, с. 74. 50 П р е с н я к ов А. Е. Княжое право... с. 159, прим.

51 Г р е к о в Б. Д. Киевская Русь. М., 1953, с. 365.

52 Па ту т о В. Т. Черты политического строя Древней Руси.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение, с. 50—51.

53 ПВЛ, ч. I, с. 35.

54 По Б. Д. Грекову, «людье вси рустии» играют «ту же самую роль, что „все люди гречьские", но здесь, как и там, вече не имеется в виду». — См.: Греков Б. Д. Киевская Русь, с. 365.— С этпм утверждением трудно согласиться. Б. Д. Греков не учитывает того, что «люди гречьские» фигурируют в речи русских послов, а это — существенный штрих: мысля привычными для себя социальными категориями, они невольно могли переносить древнерусские порядки на византийскую почву.

Не от княжеской дружины зависела судьба похода, его успех, но от народного ополчения — воев, по терминологии Повести временных лет. Народ отправлялся на войну, разумеется, не из-под палки, а по доброй воле и, конечно, не для того, чтобы постоять за интересы князей и бояр в ущерб собственной выгоде. Возможность пограбить и взять дань — вот что воодушевляло «люден», когда они собирались на войну с греками. Но на сей раз Русь до византийской столицы не дошла. На полпути ее встретили императорские послы, предложившие мир и дань. Игорь «взем у грек злато и паволоки и на вся воя (курсив наш.— И. Ф.), и възратися въспять, и приде к Киеву в свояси»55. То была единовременная плата, остановившая поход56. Установление же длительного мира предполагало периодическую выплату дани, которая тоже привлекала «людей», что подтверждается летописными данными. «Не ходи, но возми дань, юже имал Олег, придам и еще к той дани»,— молвили от лица императора «лучие боляре»57. Олег, как известно, велел грекам «даяти уклады на рускыа грады: первое на Киев, та же на Чернигов, на Переяславль, на Пол-теск, на Ростов, на Любечь и на прочаа городы»58. Стало быть, города получали «урок» от дани59. Где-то в 30-е годы X в. Византия аннулировала условия договоров 907 и 911 гг., чем вынудила Русь взяться снова за оружие 60. В конечном счете империя опять стала «давать дань». Не случайно в Летописце Переяславля Суздальского сказано: «Иде отмьстити Игорь Греком. Они же яшася по дань и смиришася и посла рядци укрепим мир до окончания»61. Часть дани, как и раньше, поступала, вероятно, городам, т. е. земству. Именно так мы понимаем текст летописи, рассказывающий о готовности императора платить дань, . «юже имал Олег»62. Но поскольку эта дань предусматривала отчисления, поступающие городам для расходов на общественные нужды, то в ней была заинтересована не только знать, а и «люди» — древнерусский демос. Вот почему нет ничего невероятного в том, что посольство в Константинополь направлялось как от княжеско-боярской верхушки, так и от демократических слоев Киева и, вероятно, других городов.

55 ПВЛ, ч. I, с. 34.

56 Подобную дань брал позднее Святослав с воями своими: «И дата ему (Святославу.— И. Ф.) дань; имашеть же и за убьеныя, глаголя яко „Род его возметь"».—ПВЛ, ч. I, с. 51.— Это — лишнее доказательство заинтересованности в данях «людей», т. е. рядовых воинов. Ведь греки выдали дань на всех ратников, «по числу на главы».

57 ПВЛ, ч. I, с. 34. 68 Там же, с. 24.

59 Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 36—37.— О том, что городам принадлежало право на долю даней, говорит летописное повествование о расправе над древлянами, учиненной княгиней Ольгой, мстившей за убийство мужа своего Игоря. Покарав древлян, Ольга «возложила» на них «дань тяжьку; 2 части дани идета Киеву, а третья Вы-шегороду к Ользе; бе бо Вышегород град Вользин».— ПВЛ, ч. I, с. 43.— Такое распределение становится понятным, если учесть, что для подавления восставших древлян княгиня «собра вой много и храбры» (Там же, с. 42), иначе — привлекала к походу «в дерева» народное ополчение — киевскую тысячу и, быть может, воинов от Вышгорода.

60 Греков Б. Д. Борьба Руси за создание своего государства. М.; Л., 1945, с. 62—63; Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956, с. 137—138; История Византии. М., 1967, т. 2. с. 231.

61 ЛПС. М., 1851, с. 10.

В летописных преданиях о княгине Ольге нашло отражение участие народа в делах политических. Когда древляне предложили Ольге руку и сердце князя своего Мала, она сказала: «Да аще мя просите право, то пришлите мужа нарочиты, да в велице чти приду за вашь князь, еда не пустять мене людье киевьстии»63. Источник перед нами, конечно, сложный. Как показал А. А. Шахматов, рассказы о мести Ольги попали в летопись много позднее изображаемых там происшествий64. Тем не менее в этих рассказах слышится отзвук некой зависимости княжеской власти от народа65.

Зримо народная инициатива, увлекающая за собой князя, выступает в описаниях враждебного Ольге древлянского стана. Никто иной, как народ задумал убить киевского князя Игоря. Покончив с ним, древляне (т. е. народ) решают женить Мала на овдовевшей Ольге и засылают в Киев сватов — «лучших мужей».

62 О регулярности даннических платежей, поступавших из Византии на Русь, о заинтересованности в них «людей» (простого народа) свидетельствуют и другие факты. Летописец, например, вспоминает следующие слова князя Святослава, обращенные к дружине: «...отворим мир со царем, се бо ны ся по дань яли, и то буди доволно нам. Аще ли поч-неть не управляти дани, да изнова из Руси, совкупивше вой множайша, пойдем Царюгороду».— ПВЛ, ч. I, с. 51.— Естественно предположить что «воев множайших», этих представителей земства, наряду с князем и его дружиной, задевало нарушение даннических обязательств «царя», и потому они полны были решимости вооруженной рукой добиваться их возобновления. О постоянстве, с каким приходилось грекам выплачивать дань Руси, сообщает Никоновская летопись, сведения которой если не восходят к древним записям, то, во всяком случае, согласуются с ними: «...приидоша от Греческого царя к Ярополку, и взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его». — ПСРЛ, т. IX—X. М., 1965, с. 39.

63 ПВЛ, ч. I, с. 41.

64 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, с. 109—110.

65 Примечательно в данной связи выражение: «...не пустять мене людье киевьстии». Поэтому едва ли прав И. И. Ляпушкин, который полагал, что в борьбе с древлянами «мероприятия киевской стороны определяют князья Игорь и Ольга» (Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства. Л., 1968, с. 169). Без большого войска, состоящего из многочисленных воев (народного ополчения), киевские правители не сумели бы покорить древлян. Ошибочно, однако, думать, что эти вой рабски повиновались киевским князьям. Они — самостоятельная военная и политическая сила, с которой местные князья должны были считаться.

Последние, добравшись до града и став перед Ольгой, начинают речь знаменательной фразой: «Посланы Деревьска земля»66. Нельзя, разумеется, отождествлять строй отношений с князьями у иолян и древлян. По-видимому, в древлянской земле ярче проявлялись патриархальные нравы67. Но и в Киеве князь обладал относительной властью, ограниченной народом.

Под 980 г. в Повести временных лет сообщается, как Владимир, собрав огромную рать, пошел на брата Ярополка, княжившего в Киеве. Ярополк не мог «стати противу и затворися Киеве с людьми своими и с Блудом»68. Владимиру удалось склонить к измене Блуда — воеводу Ярополка. И стал Блуд «лестью» говорить князю: «Кияне слютсяк Володимеру, глаголюще: „Приступай к граду, яко предамы ти Ярополка. Побегни за град"»69. Напуганный Ярополк «побежал», а Владимир победно «вниде» в Киев. Отсюда ясно, что прочность положения киевского князя в немалой мере зависела от расположения к нему городской массы. Князя, притязавшего на киевской стол, ждала неудача, если он де снискал приязнь горожан. Так случилось с Мстиславом, кото

66 ПВЛ, ч. I, с. 40. — И. И. Ляпутктш правильно аамечал, что во всех этих событиях тон задает народ (Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы... с. 169). В. Т. Пашуто возражал И. И. Ляпушкину. Ход его рассуждений следующий: «У древлян есть своя общественная структура: княжеская власть (притом давняя: „князи распасли" землю — на это нужно время), „лучшие мужи"... и, наконец, народ. Народ действует не непосредственно, а через „лучших мужей": их, „числом 20". древляне шлют к Ольге послами, и они говорят ей: „посла ны Деревьска земля"; и вовсе не народ произносит слова, от коих веет патриархальностью, а именно „лучшие мужи" . И во второе посольство древляне не двинулись толпой, а „избраша лучыние мужи, иже дерьжаху Деревьску землю", ниже древляне называют этих мужей „дружиной". Когда Ольга идет войной на древлян, те встречают ее „полком"; проиграв битву, древляне обороняются в Искоростене, где упомянуты дворы, клетп, вежи, одрины. Здесь тоже царит не народовластие, а есть „старейшины"...» (П аш у т о В. Т. Летописная традиция о «племенных княжениях» и варяжский вопрос.—В кн.: Летописи и хроники. 1973. М.. 1974, с. 106). Доводы В. Т. Пашуто производят по меньшей мере странное впечатление. Следуя логике автора, о народоправстве у древлян можно говорить лишь в том случае, если бы они повсюду ходили толпами, жили без князей, лучших мужей, старейшин, иначе — пребывали в каком-то стадном состоянии. Трудно понять, какие аргументы для опровержения мысли о демократическом складе древлянского общества В. Т. Пашуто подчерпнул в упоминаемых летописью дворах, клетях, вежах и одринах. В. Т. Пашу-то, как нам кажется, не различает два существенных момента: наличие правящей группы и узурпацию власти. Нет человеческого общества, которое обходилось бы без лидеров. И то, что они есть, еще не означает бесправия народа. Необходимо показать, устранен ли народ от власти или же наделен ею. И вот тут очень важны сведения летописи о том, что древляне (народ) собираются на думу с князем своим Малом и принимают решение расправиться с Игорем, а потом избирают «лучших мужей» и посылают их к Ольге в Киев. Следовательно, народ действует с полным сознанием собственных прав, не озираясь на знать.

67 Греков Б. Д. Киевская Русь, с. 365.

68 ПВЛ, ч. I, с. 51

69 Там же, с. 5о.

рый в отсутствие Ярослава, находившегося в Новгороде, хотел было обосноваться в Киеве, но «не прияша его кыяне»70. Чтобы поднять свой престиж в глазах народа и укрепиться на княжеском столе, Рюриковичи раздавали подарки «людям»71. Например, Святополк «седе в Кыеве по отци своем, и съзва кыяны, и нача даяти им именье. Они же приимаху, и не бе сердце их с нимь, яко братья их беша с Борисом»72. По поводу этих щедрот Святополка А. Е. Пресняков писал: «Стремление найти опору в местном населении, ввиду предполагаемого соперничества Бориса, конечно,

70 Там же, с. 99.

71 О престижных пирах и дарениях см. ниже.

72 ПВЛ, ч. I, с. 90.—i Под «киянами» здесь, как и в приведенных других случаях, летописец, на наш взгляд, разумеет массу горожан. Есть иная точка зрения, которой держится В. Т. Пашуто. Вскрывая смысл терминов «кыяне», «миняне», «черниговцы», «муромцы», «смолняне», и прочие, он утверждает, что «под этими терминами могли таиться действия правящего слоя горожан». Для доказательства выдвинутой идеи он ссылается на летописный рассказ об Олеге Святославиче, который, воюя с Изяславом, сыном Мономаха, «изъима ростовци, и белозерци, и суздалце н покова». Согласно В. Т. Пашуто, «из дальнейшего ясно, что не всех жителей он (Олег — И. Ф.) поковал, ибо когда подошел к Суздалю, то „суждалци дашася" ему, п он, „омирив город", т. е. надо думать, посадив в нем но „ряду" своих сторонников, „овы изъима, а другыя расточи, и именье их отъя". Конечно, речь идет не о смердах и меньших, лишенных подобного „именья", а о части мужей градских» (Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 26—27). Чтобы лучше разобраться, насколько основательны выводы В. Т. Пашуто, приведем более полный вариант летописного текста. В Повести временных лет читаем, что Олег, «пришед Смолинску и поим вой, поиде к Мурому, а в Муроме тогда сущю Изяславу Володпмеричю. Бысть же весть Изяславу, яко Олег идеть к Мурому, посла Изяслав по вое Суздалю, и Ростову, и по белозерци, собра вой многы. И посла Олег слы свое к Изяславу, глаголя: „Иди в волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего..." И не послуша Изяслав словес сих, надеяся на множество вой... Олег же поиде к нему полком, и сступишася обои, и бысть брань люта. И убиша Изяслава, сына Володимеря, внука Всеволожа, месяца семтебря в 6 день, прочий же вой побегоша, ови через лес, друзии в город. Олег же вниде в город... по приятьи града, изъима ростовци, и белозерци, и суздалце и покова, и устремися на Суждаль. И пришед Суждалю, п суждалци дашася ему. Олег омирив город, овы пзъима, а другыя расточи, и именья их отъя. Иде Ростову, и ростовци вдашася ему» (ПВЛ ч. 1, с. 168). Накладывая логику В. Т. Пашуто на летописный рассказ, обнаруживаем ее несостоятельность. Верно то, что Олег «покова» не всех суздальцев, ростовцев и белозерцев, а лишь часть их. Но это само собой разумеется, ибо Олег взял Муром, а не Суздаль, Ростов и Белоозеро. Кто были «изыманные» ростовцы, белозерцы и суздальцы, догадаться нетрудно. Это — «вой многы», позванные Изяславом («посла Изяслав по вое Суздалю, и Ростову, и по белозерци, и собра вой многы»). Воями тогда, как мы знаем, называли народное ополчение. Поэтому толкование терминов «суздальцы», «ростовцы», «белозерцы» как «правящего слоя горожан» надо отвергнуть. Заметим, кстати, что летописец, говоря об освобождении закованных Олегом ростовцев и суздальцев, именует их «людьми» (ПВЛ ч. 1, с. 170). Обращает внимание легкость, с какой Олег захватывает Суздаль и Ростов. Суздальцы п ростовцы оказались бессильными перед Олегом («вдашася ему»),поскольку их ополчение понесло поражение под Муромом. Вызывает далее недоуменне попытка В. Т. Пашуто отказать в «именьи» массе горожан.

признак, что с населением считались»73. Но тут же, противореча самому себе, исследователь замечает, будто в данном рассказе «скорее поразит пассивность киевлян: они только колеблятся, потому что братья их в рядах Борисовых воев, но каких-либо собственных тенденций, которые вызвали бы их выступление, незаметно до взрыва 1068 г.»74. Надо признать: «кияне», действительно, выжидали. Однако мы поспешим, если примем их осторожность за проявление общей пассивности «людей», лишенных каких бы то ни было «собственных тенденций». Нерешительность киевлян перед Святополком понятна. Она — результат отлучки боеспособного населения, ушедшего во главе с Борисом навстречу печенегам75. Что касается «собственных тенденций» киевлян, то здесь едва ли нужно сомневаться,— о них довольно красноречиво говорят привлеченные уже нами факты. Кроме упомянутых сошлемся еще на известия, относящиеся ко временам княжения Владимира. В «Сказании о первоначальном распространении христианства на Руси», составленном при Ярославе Мудром и легшим в основу русского летописания76, народ наделен ощутимым зарядом социальной энергии. Князь Владимир предстает на фоне «людей», в окружении не только дружинном, но и народном. Вместе с «людьми» он совершает языческие жертвоприношения77. Вообще же в отправлении языческого культа «Сказание» отводит народу активнейшую роль. Убийство христиан-варягов, обреченных в жертву «кумирам»,— дело рук разъяренных киевлян («людей»)», которые, между прочим, вооружены78. Особенно важно подчеркнуть причастность «людей» к учреждению христианства в России. Они присутствуют на совещании по выбору религии, подают свой голос, избирают «мужей добрых и смысленых» для заграничного путешествия с целью «испытания» вер79. Раньше народ, напротив, противодействовал (и не безуспешно) введению христианства. Известно, например, что в 961 г. по просьбе княгини Ольги германский император Оттон I направил в Киев миссионе-

У автора получается, что подавляющее большинство горожан было неимущим. Но это никак не доказуемо. Возвращаясь к «киянам», заметим, что летописец находит им синонимическую замену: «люди», «людье кыевстип», «людье» (Там же, с. 95, 114, 116). Мы усматриваем в том явное свидетельство о «кыянах» как массах городского населения.

73 Пресняков А. Е. Княжое право... с. 199—200.

74 Там же, с. 200.

75 Подчеркнем, что то было народное ополчение — вой (ПВЛ, ч. 1, с. 89, 90).

76 Лих а ч ев Д. С. 1) Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947, с. 71, 76; 2) Великое наследие. М., 1975, с. 67, 69.

77 ПВЛ, ч. I, с. 58.

78 Там же.

79 Там же, с. 74.— В. И. Сергеевич по этому поводу писал: «Равноапостольный князь Владимир решается на принятие христианства не иначе, как испросивши совета бояр своих и старцев градских и получив согласие всех людей».— См.: Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1910, с. 148.

ров-католиков во главе с Адальбертом. Разгневанный народ с великим бесчестьем изгнал незадачливых проповедников80. В «Истории Российской» В. Н. Татищева о Ярополке Святославиче говорится, что он любил христиан, но сам не крестился «народа ради»81.

Итак,уписьменные памятники, запечатлевшие древнерусское общество X— начала XI в., характеризуют рядовое население как деятельную социально-политическую силу, ограничивающую княжескую власть. Вторая половина XI—XII вв. не внесла существенных перемен в стиль отношений княжья и «людей». Более того, у нас есть основания полагать, что в это время произошло усиление социально-политической мобильности народа и некоторое ослабление власти князей.

Волнения в Киеве 1068 г. с избытком показали, на что способны «людье кыевстии». Князь и дружина оказались перед ними беспомощны. «Кыяне» прогнали Изяслава, разорили и разграбили его «двор», провозгласили новым князем киевским Всеслава полоцкого 82. В поведении киевлян нет того, что выдавало бы в них хаотическую толпу, бьющую в слепом гневе направо и налево. Они — организованная масса, обсуждающая на вече сложившуюся обстановку, а затем исполняющая вечевое решение. События 1068—1069 гг. в Киеве обнаруживают политический механизм, приводимый в движение двумя главными пружинами: княжеско-боярской элитой и народом.

Князья были совсем не безучастны к народному мнению и апеллировали к «людям» даже по вопросам внутрикняжеского быта. В 1096 г. «Святополк и Володимер посласта к Олгови, глаго-люща сице: „Поиде Кыеву, да поряд положим о Русьстей земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших, и пред людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых"»83. Олег, «послушав злых советник», надменно отвечал: «Несть мене лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом»84. Эта фраза многое поясняет. Во-первых, она намекает на то, что за «людьми градскими» скрывались демократические элементы Киева,— недаром Олег уподобил их смердам. Во-вторых, из нее явствует, что Олег приглашался в «старейший град» не только для межкняжеского «поряда» о борьбе с «погаными», но и на суд, где «людям градским», подобно епископам, игуменам и боярам, предназначалось быть арбитрами. Олегу не понравилась такая перспектива. Он не откликнулся на зов братьев. Однако не забудем, что, по летописцу, поведение князя являлось отклонением от нормы, ибо он «въсприим смысл буй и словеса величава»85.

Год спустя в Киеве застаем «людей» в положении консультирующих князя. Тогда в городе назревали трагические события. По навету Давыда был схвачен Васильке теребовльский. Так начался пролог к кровавой драме, кульминацией которой стало ослепление ни в чем не повинного теребовльского князя. Святополк, замешанный в неприглядной истории с Васильком, почувствовав то ли угрызения совести, то ли страх за содеянное, «созва боляр и кыян, и поведа им, еже ему поведал Давыд, яко «Брата ти убил (Василько — И. Ф.), а на тя свечался с Володимером, и хощет тя убити и грады твоя заяти». И реша боляре и людье: „Тобе, княже, достоить блюсти головы своее. Да аще есть право молвил Давыд, да прииметь Василко казнь; аще ли неправо глагола Давыд, да прииметь месть от бога и отвечаеть пред богом"»86. Как видим, «кыяне» тут — «людье», простые горожане87.

Сколь свободно поступали «кыяне» в обращении с князьями свидетельствует эпизод, помещенный в Повести временных лет под 1093 г., когда Святополк, Владимир и Ростислав пошли на половцев, разорявших русские земли. Дойдя до Стугны, князья заколебались, переправляться ли через реку или же стать на берегу, угрожая кочевникам. И киевляне настояли на том, от чего тщетно отговаривали Владимир Мономах и лучшие мужи: перевозиться через Стугну. Летописец сообщает: «Святополк же, и Володимер и Ростислав созваша дружину свою на совет, хотяче поступити через реку, и начата думати. И глаголаше Володимер, яко „Сде стояче черес реку, в грозе сей, створим мир с ними" (половцами.— И. Ф.). И пристояху совету сему смыслении мужи, Янь и прочий. Кияне же не всхотеша совета сего, но рекоша: «Хочем ся бити; поступим на ону сторону реки». И възлюбиша съвет сь, и преидоша Стугну реку». Кто такие «кияне», выясняется из последующего повествования о том, как половцы «налегоша первое на Святополка, и взломиша полк его. Святополк же стояше крепко, и побегоша людье, не стерпяче ратных противленья и по-слеже побежа Святополк»88. Бежавшие с поля боя «людье» — это народные ополченцы из киевского войска, приведенные Святополком.   Они   и   есть   «кияне»,   отвергнувшие   совет   Мономаха и «смыслених мужей»89 .

80 Р а м м Б. Я. Папство и Русь в X—XV веках. М.; Л., 1959, с. 34; Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М., 1975, с. 267.

81 Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1962, т. 1, с. 111.— Некоторые весьма солидные ученые считали это известие В. Н. Татищева, почерпнутое из Иоакимовской летописи, вполне правдоподобным.— См.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1959, кн. 1, с. 175; Сергеевич В. И. Лекции и исследования... с. 149.

82 ПВЛ, ч. I, с. 114—115.

83 Там же, с. 150.

84 Там же.

85 Там же.— Н. И. Хлебников на основании данного летописного сообщения пришел к выводу, что в это время князья мало «ценили народную волю». Согласиться с таким утверждением мы не можем.—-См.: Хлебников Н. И. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1872. с. 266.

86 Там же, с. 172.

87 Все это показывает, сколь неправ был Н. И. Хлебников, когда говорил, имея в виду конец XI в., что «мало в это время князья ценили народную волю».—См.: Хлебников Н. И. Общество и государство... с. 266.

88 Там же, с. 144.

Бывало князья попадали в худшее положение, пасуя буквально перед требованием народа. В 1097 г. «людье» с гамом и шумом, в форме явно непочтительной, заставили Давыда выдать на смерть доверенных его мужей — Туряка и Лазаря90. По Лавренть-евской летописи, в 1138 г. киевский князь Ярополк, собрав многочисленное воинство, устремился к Чернигову, где «затворился» противник его Всеволод Ольгович. Тогда «людье Черниговци воз-пиша ко Всеволоду, ты надеешися бежати в Половце, а волость свою погубиши, то чему ся опять воротишь, луче того останися высокоумья своего и проси мира» 91. Всеволод «посла с покореньем к Ярополку и испроси мир»92.

В Ипатьевской летописи сохранились примечательные описания событий 1150 г. в Киеве. Князь Юрий Долгорукий перед лицом наступавшего Изяслава Мстиславича, «не утерпя быти в Киеве», спешно бросил город. Но Изяслава опередил Вячеслав, который «вшел в Киев» и обосновался «на Ярославли дворе». Тем временем приехал Изяслав, и киевляне «изидоша» навстречу князю «многое множьство и рекоша Изяславу: „Гюрги вышел из Киева, и Вячеслав седить ти в Киеве, а мы его не хочем"»93. Изяслав через своих посланцев просил Вячеслава перебраться в Выш-город. Но тот заупрямился: «Аче ти мя убити, сыну, на сем месте, а убии, а я не еду»94. Изяслав Мстиславич, «поклонивъся святой Софьи», въехал на Ярославль двор «всим своим полком и Киян с ним приде множество». Непокладистый же Вячеслав «сидеша на сенници». И тут «мнози начата молвити князю Изяславу: „Кня-же, ими и, (а) дружину его изъемли"». Друзии же молвяхуть, ать посечем под ним сени»95. Встревоженный растущим возбуждением «киян», Изяслав «полез» на сени к «строеви» своему, чтобы образумить старика. Он говорил Вячеславу: «Не лзе ми ся с тобою рядити, видиши ли народа силу людии полк стояща, а много ти лиха замысливають, а поеди же в свои Вышегород, оттоле же ся хочю с тобою рядити». Вячеслав притих и робко молвил: «Аже ныне тако есть, сыну, а то тебе Киев, а я поеду в свои Выш-город» 96.

Та же Ипатьевская летопись повествует о военном поражении полоцкого князя Рогволода. В битве пало много полочан, а Рог-волод «въбеже» в Случеск и потом «иде в Дрьютеск, а Полотьску не сме ити, занеже множьство погибе Полотчан. Полотчане же посадиша в Полотьски Василковича»97. Значит, князь Рогволод пес ответственность перед полоцкой общиной за разгром ее рати и гибель полочан98. Только этим можно объяснить боязнь князя появиться в Полоцке. Разгневанные на Роговолода полочане (масса горожан и не исключено — селян), произвели княжескую замену, «посадив» в Полоцке Васильковича.

Характер отношений князя и «людей» рельефно виден в записях о Липецкой битве 1216 г. Юрий Всеволодович, разбитый в бою счастливыми соперниками, прискакал во Владимир, созвал народ и взмолился: «Братья Володимерци, затворимся в граде, негли отбьемся их». В ответ «людие» сказали: «Княже Юрье, с ким ся затворим? Братья наша избита, а инии изимани, а прок кашь прибегли без оружия, то с кым станем» ". Юрий поник совершенно. «То аз все ведаю, а не выдайте мя ни брату князю Константину, ни Володимеру, ни Мстиславу, да бых вышел по своен воли из града»,— просил он униженно. Владимирцы («людье») обещали ему в заступничестве перед победителями100. Несмотря на чрезвычайность происшествия, перед нами яркий эпизод, раскрывающий подлинный взгляд князя на рядовое население, чуждый политического превосходства и пренебрежения. В этой связи мы должны по достоинству оценить тот факт, что древнерусские князья, обращаясь к народу, часто пользовались словом «братие», «братья», подчеркивая тем самым равенство сторон101.

  Народ в Древней Руси принимал личное участие как в приглашении князей на стол, так и в сгоне их со стола. Эта сфера деятельности народной изучена В. И. Сергеевичем с достаточной полнотой и убедительностью 102. В советской исторической науке имеются на сей счет диаметрально противоположные мнения. М. Н. Покровский и М. Н. Тихомиров признавали за простым людом Руси XII в. право самостоятельно решать, кому из Рюриковичей княжить в той или иной волости103. О подъеме в XII в. «политического значения городской массы, с которой вынуждены считаться не только верхи общества, но и размножившиеся князья», писал и Б. Д. Греков 104. Другой точки зрения придерживаются С. В. Юшков и В. Т. Пашуто, которые полагают, что всеми важными делами в городах заправляла местная знать, умело подстрекавшая демос и ловко использовавшая его выступления в собственных узкоклассовых интересах105. В отрицании прав древнерусского народа отдельные историки настолько увлекаются, что приписывают народным представителям ничтожную роль статистов в политических спектаклях, разыгрывавшихся феодальной знатью106. Мы не можем согласиться с этой уничижительной социально-политической аттестацией демократических слоев свободного населения Древней Руси. Позиция М. Н. Покровского, Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, придававших серьезное значение волеизъявлению масс в политике, нам кажется несравненно продпочтительнее, чем позиция С. В. Юшкова, В. Т. Пашуто и П. П. Толочко, превращающих народные массы Киевской Руси в печально знаменитое в историографии «калужское тесто», из которого власть имущие крутили любые крендели.

89 Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. Пг., 1919, с. 43.

90 ПВЛ, ч. I, с. 177.

91 ПСРЛ, т. 1, стб. 306.

92 Там же.

93 Там же, т. II, стб. 396.

94 Там же, стб. 396—397.

95 Там же, стб. 397.

96 Там же, стб. 398.

97 Там же, стб. 519.         

98 Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 290.

99 ПСРЛ, т. 1, стб. 499.

100 Там же, стб. 500.

101 См., напр., там же, стб. 316, 327, 499; т. II, стб. 348, 351, 370, 724.

102 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 1—50, 73—81.

103 Покровский М.  Н.   Избр.  произв.   М., 1966, кн.   1, с.   147—149; Тихомиров   М. Н.   Древнерусские города. М., 1956, с. 185—213, 215.

104 Г р е к о в  Б. Д. Киевская Русь, с. 359.

Летописцы наперебой извещают о бесчисленных перемещениях князей на Руси XII в. /Немало их было вызвано междукняжескими связями, сплетавшимися в лествицу. Вассальные отношения также служили причиной княжеской передвижки. Но не в меньшей мере переходы князей являлись следствием того, что на Руси называли вольностью в князьях, какой пользовалось население древнерусских волостей, возглавляемых «старейшими» городами. Князей то с . честью призывают и принимают, то со срамом великим изгоняют. И это мы видим по всей Руси 107.

В сообщениях о перетасовках князей главными героями часто фигурируют «кияне», «переяславцы», «смолняне», «полочане», «новгородцы», «владимирцы», «ростовцы», «суздальцы» и т. п. В них угадываются массы горожан, вбирающие и простых свободных108. Думать так дают основание следующие обстоятельства: во-первых, установленная выше нами большая социально-политическая активность рядового населения; во-вторых, нередко встречающиеся в летописях эквивалентные этим наименованиям слова «люди», «людье»109; в-третьих, практика заключения «ряда» новоизбранных князей именно с «людьми», а не с горсткой знати110.

Порядок   избрания  князей в  XII в.   был в  основном    везде одинаков. Новгород в данном отношении мало чем выделялся из остальных городов Руси, лишнее подтверждение чему находим в Новгородской летописи, где в записях о вокняжении в Новгороде и, скажем, в Киеве, выдерживается единая фразеология111. Новгородского летописца нельзя подозревать в механическом переносе традиций своего города на чужую почву, ибо в других летописях применяются аналогичные выражения 112.

105 Ю ш к о в С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939, с. 194—196; Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 13, 33—34, 36—51.

106 Т о л о ч к о П. П. Вече и народные движения в Киеве.— В кн.: Исследования по истории славянских и балканских народов. М., 1972, с. 142.

107 ПСРЛ, т. I, стб. 299, 301, 302, 304, 305, 308, 313, 326, 328, 330, 341, 342, 343—344, 344—345, 348, 374, 400, 431, 469; т. Н, стб. 316—317, 396, 403, 445, 468, 471, 478, 490, 491, 493—495, 496, 504, 518, 526, 528, 534, 598, 624,702; НПЛ, с. 21, 30, 33, 43, 53, 205, 207, 213, 217, 223, 250.

108 Прав М. Н. Тихомиров, который, полемизируя с С. В. Юшко-вым, говорил, что под «киянами», «черниговцами» и им подобными надо понимать городскую массу, а не бояр по преимуществу.— См.: Т и х о м и-ров М. Н. Древнерусские города, с. 211, 219.

109 ПСРЛ, т. I, стб. 301, 306,  313,  379; т.  II,  стб.  493-495,  496,  504.

110 См., напр., там же, т. I, стб. 379; т. II, стб. 474, 608.

Необходимо обратить внимание еще на одну очень существенную сферу компетенции «людей», касающуюся, правда, не князей, а церковных сановников, но имеющую весьма важное значение для определения социально-политического веса народных масс в древнерусском обществе.

Когда историки говорят о вечевом избрании енископов, то обычно имеют в виду Новгород с его якобы особым складом социально-политического быта. Однако в источниках сохранились редчайшие и потому драгоценные сведения о сходных обычаях за пределами Новгородской земли. По свидетельству Лаврентьев-ской летописи, князь Всеволод Большое Гнездо просил митрополита Никифора поставить епископом в Ростов, Владимир и Суздаль «смеренаго и кроткого Луку, игумена святого Спаса на Бе-рестовем». Митрополит «не хотяще поставити его, зане бе по мьзде поставил Николу Грьчина». Всеволод отверг «Грьчина», а летописец пояснил, почему: «Несть бо достойно наскакати на свя-тительскыи чин на мьзде, но егоже Бог позоветь и святая Бого-родиця, князь въсхочет и людье»113. Никифор вынужден был уступить и возвести в сан епископа «кроткого» Луку 114. Ипатьевская летопись содержит еще более ясный текст: «Всеволод же Гюрьевич, князь Суждальскии, не прия его (Николу Гречина.— И. Ф.), но посла Киеву ко Святославу ко Всеволодичю и к митрополиту Никифору рек: «Не избраша сего людъе земле нашее (курсив наш. — И. Ф.), но же еси поставил, ино камо тобе годно, тамо же идежи...» 115. Будь «людье» Владимиро-Суздальской Руси совсем не причастны к избранию кандидата в епископы, князь Всеволод едва ли бы помянул о них. О том, что «людье» в устах Всеволода не случайная обмолвка, судим по некоторым дополнительным сведениям. Так, в проложном житии Кирилла Туровского читаем, что Кирилл «умоленьем князя и людей того града возведен был на стол епископьи» И6. Учреждение Смоленской епископии и выборы епископа также не обошлись без «людей». Князь Ростислав «привел» епископа в Смоленск, «сдумав с люд-ми своими»117, или, по верному наблюдению А. А. Зимина, рассудив на вече118. «Люди» ростиславской грамоты — народ119. Понятно, почему Устав Ростислава служил М. Н. Тихомирову прямым указанием на участие городских масс в политической жизни Смоленска 120.

111 НПЛ, с. 21, 30, 33, 53, 205, 217, 222, 252.

112 ПСРЛ, т. I, стб. 301, 306, 328, 341, 348, 374; т. II, стб. 316, 445, 504.

113 Там же, т. I, стб. 391; см. также ЛПС, с. 94.

114 ПСРЛ, т. I, стб. 391; ЛПС, с. 94.

115 ПСРЛ, т. II, стб. 629.

116 Никольский Н. К. Материалы для истории древнерусской духовной письменности. СПб., 1907, с  63.

117 ПРП, вып. 2, с. 39.

Такпм образом, народ в Древней Руси имел право голоса, когда возникала потребность замещения епископских столов. Но избрание «святителя» — одна, так сказать, сторона медали; другая ее сторона — изгнание владыки, возбудившего недовольство паствы, т. е. лишение его епископской кафедры. В 1159 г. «выгна-ша Ростовци и Суждалци Леона епископа, занеже умножил бяше грабя церковь и попы» 121. По всему вероятию, вина Леона не сводилась только к алчности. Местное общество он фраппировал своими поучениями. Летописец с негодованием обличает их как ересь. Чему же «учил» Леон? Оказывается, он «поча учити у Суж-дали не ясти мяс в Господьскыя праздники, аще будеть в среду или в пяток, ни на Рожество Господне, ни на Крещение» 122. Накал страстей достиг наивысшей точки на публичном диспуте, где преосвященный Федор «упре» Леона «пред благоверным князем Андреем и пред всеми людми» 123. Присутствие «людей» на «тяже» между Федором и Леоном — факт не случайный, свидетельствующий о живом интересе народа к происходящему и его сопричастности к низложению епископа 124.

«Святитель» Федор, блеснувший «острословием» в споре с Леоном, вскоре тоже уронил свой сан: «Много бо пострадаша чело-веци от него в держаньи его, и сел изнебывши и оружья и конь, друзии же и работы добыша, заточенья же и грабленья не токмо простьцем, но и мнихом и игуменом и ереем безъмилостив сыи мучитель. Другым человеком головы порезывая и бороды, иным же очи выжигая и язык урезая, а иныя распиная по стене, и муча немилостивне, хотя исхитити от всех именье, именья бо бе не сыт, акы ад» 125. Федорец, как его презрительно именует летописец, был свергнут со стола и под конвоем доставлен к митрополиту Константину в Киев. Затем Федора отвезли на «Песий остров», и там по повелению митрополита опальному епископу, «яко злодею и еретику», «урезали» язык, отсекли правую руку, «вынули очи». «И погыбе память его с шюмом»,— назидательно и с нескрываемым удовольствием резюмирует книжник 126. Если верить всецело летописной версии, то основной причиной падения «пронырливого» Федорца надо признать ссору владыки с «христолюбивым» князем Андреем, который велел ему «ити ставиться к митрополиту в Киев», а он «не въсхоте»127. Но рассказ летописца о Федорце, взятый целиком, позволяет выйти за рамки обычного конфликта светской власти с церковной и объяснить произошедшее более глубокими мотивами, в том числе и прежде всего недовольством масс местного населения, вызванном насилиями епископа.

118 Там же, с. 45.

119 Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV столетия. Киев, 1895, с. 214—215, 257; Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 202.

120 Т и х о м и р о в М. Н. Древнерусские города, с. 202.— Весьма показательна концовка грамоты Ростислава, где сказано: «Да сего не посуживаи никтоже по моим днех, ни князь, ни людие». (ПРИ, вып. 2, с. 42). Здесь «людие» как потенциальные нарушители Устава поставлены вровень с князем.

121 ПСРЛ, т. I, стб. 349.

122 ПСРЛ, т. I, стб. 352; ЛПС, с. 75.

123 ПСРЛ, т. I, стб. 352; ЛПС, с. 75.

124 Н. И. Костомаров имел основание сказать, что «ростовцы изгнали (следовательно, вечем) своего епископа Леонтия».— См.: Костомаров Н. И. Начало единодержавия в Древней Руси.— Вести. Европы, 1870, ноябрь, с. 42.

125 ПСРЛ, т. I, стб. 355-356; ЛПС, с. 77.

Наконец, в Лаврентьевской летописи под 1214 г. узнаем, как «Иоан епископ Суждальскыи отписася епископьи всея земля Ро-стовскыя и пострижеся в черньце в монастыри в Боголюбомь»128. Известие, надо сказать, туманное, покрывающее густой пеленой подробности, при которых Иоанн «отписася епископьи». Но Летописец Переяславля Суздальского снимает досадную завесу, уведомляя, что «Володимирци с князем своим Гюрьем изгнаша Иоанна из епископьства, зане не право творяше, а Симона поставиша епископом, игумена святаго Рожества Господа нашего Иисуса Христа в граде Володимири» 129.

Итак воля народа при избрании высших иерархов и лишении их кафедр играла на Руси далеко не последнюю роль130. Н. М. Карамзин был безусловно прав, когда писал, что «епископы, избираемые князем и народом, в случае неудовольствия могли быть ими изгнаны» 131.

Особенно неустойчивым было положение князя, не заручившегося народной поддержкой. Без этой поддержки он чувствовал себя случайным гостем, которому вот-вот «укажут путь чист». Чтобы поднять у «людей» свой авторитет и завоевать популярность, князья устраивали престижные пиры и раздавали богатства.

Надо заметить, что социальная роль частных богатств в доклассовых обществах все больше привлекает внимание советских ученых: историков, этнографов и археологов. Исследователи обнаруживают своеобразие ценностных ориентации на ранних этапах формирования классов. Имущественный достаток в условиях обозначившегося распада первобытного строя служил зачастую средством продвижения в обществе как родственным объединениям, так и отдельным индивидуумам 132. На историческом опыте варварских королевств Западной Европы это назначение материальных благ убедительно показал А. Я. Гуревич. Богатство у варваров, подчеркивал он, имело не столько утилитарное свойство, сколько престижное 133. С его помощью родовая знать поддерживала и расширяла личную власть и авторитет среди соплеменников 134.

125 ПСРЛ, т. I, стб. 356; т. II, стб. 552; ЛПС, с. 77.

127 ПСРЛ, т. I, стб. 355; ЛПС, с. 77.— Эту летописную версию воспринял Б. А. Романов.—См.: Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. М.; Л., 1966, с. 152.

128 ПСРЛ, т. I, стб. 438.

129 ЛПС, с. 112.

130 М. С. Грушевский вряд ли был прав, когда говорил, что епископы в Киевской Руси «избирались обыкновенно князьями»,— См.: Грушевский М. С. Очерк истории украинского народа. Киев, 1911, с. 108.

131 Карамзин Н. М. История Государства Российского. СПб., 1892, т. 3, с. 129.

Наблюдения над жизнью индейцев Северной Америки открывают, хотя и более древнюю, но все же наделенную определенным сходством картину. Речь идет о потлаче — социальном институте, который в советской историографии обстоятельно изучала Ю. П. Аверкиева. Существо данного института заключалось в публичной демонстрации и раздаче частных сокровищ, накопленных индейцами135. Потлач был сперва специфическим рычагом имущественного нивелирования и противодействия общинных начал личному обогащению 136. В нем как бы сочетались две формы собственности, предшествующая коллективная и зарождающаяся частная 137, причем последняя носила подчиненный общинной собственности характер 138. С ростом имущественного неравенства в потлаче зримее проявлялась свойственная ему диалектическая сущность: утверждение индивидуального богатства через его распределение по принципу коллективизма. Однако в любом случае потлач был тем инструментом, пользуясь которым люди достигали высоких престижных позиций, укрепляя свое положение в обществе139. В потлаче отразились противоречия переходной эпохи от доклассовой формации к классовой 140.

В свете выводов Ю. П. Аверкиевой о потлаче североамериканских индейцев пыталась рассматривать так называемое «нище-любие» древнерусских князей В. И. Горемыкина. Обоснованной представляется мысль автора о том, что раздачи имущества и пиры князей с участием народа, замечаемые в Древней Руси, генетически восходят к родовому строю 141. В этих пирах и раздачах В. И. Горемыкина верно угадывает орудие упрочения политической власти и повышения социального статуса древнерусской знати 142. Вместе с тем, проводя слишком прямые аналогии между потлачем индейцев Северной Америки и «гостеприимством» в Киевской Руси, В. И. Горемыкина сглаживает различия сопоставляемых явлений. Не всегда удачно она пользуется сравнительно-историческим материалом 143.

Возникает вопрос, насколько пиры и раздачи богатств в Древней Руси созвучны обычаям древних обществ. Правомерность такого вопроса вполне очевидна, если учесть повсеместное в первобытные времена распространение порядков, связанных с перераспределением частных сокровищ на основе коллективизма. Подобные порядки засвидетельствованы у эскимосов и индейцев Северной Америки, у племен Полинезии и Меланезии, народов Европы, Азии и Африки 144. Разумеется, эти раздачи модифицировались во времени. На примере потлача Ю. П. Аверкиева показывает их эволюцию. Сначала при разделе частных богатств «действует принцип уравнения в имуществе» 145. Несколько позднее «перераспределению подлежат также все частные богатства, но большая и лучшая часть богатств распределялась среди богатой родовой верхушки, беднякам же доставались меньшие и худшие из раздаваемых вещей» 146. На следующей стадии в раздачу шли уже не все, а только часть богатств 147.

132 X а з а н о в  А. М.  Разложение  первобытнообщинного строя  и возникновение   классового   общества.— В   кн.:   Первобытное   общество    М 1975, с. 110—111.

133 Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970, с. 68; см. также: Маретина С. А. Образование сословий и классов у горных народов Северо-Восточной Индии (к проблеме классообразования).—В кн.: Страны и народы Востока. М., 1972, вып. 14, кн. 3, с. 144.

134 Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма... с. 77.

135 А в е р к и е в а Ю. П. 1) Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев северо-западного побережья Северной Америки. М., 1961, с. 34—36, 115—117, 179—186, 225—231; 2) Род и община у алгонкинов и атапасков Американского Севера.— В кн.: Разложение родового строя и формирование классового общества. М., 1968, с. 19—23; 3) Индейцы Северной Америки. М., 1974, с. 104-109, 159-168, 272-274.

136 А в е р к и е в а  Ю. П.   Разложение родовой  общины... с.   115.

137 А в е р к и е в а Ю. П. Индейцы Северной Америки, с. 31.

138 А в е р к и е в а Ю. П. Разложение родовой общины... с. 35, 137. 181.

139 Аверкиева Ю. П. 1) Разложение родовой общины... с. 35, 137, 185; 2) Индейцы Северной Америки, с. 107, 164—165, 191.

140 Аверкиева Ю. П. Индейцы Северной Америки, с. 108.

141 Горемыкина В. И. Классовый и политический характер «ни-Щелюбия» древнерусских князей.— В кн.: Вопросы истории. Минск, 1975, вып. 2, с. 29.

142 Там же, с. 27, 30.

143 Уподобляя княжеские пиры и раздачи имущества в Киевской Руси потлачу индейцев, В. И. Горемыкина ставит их также в один ряд с древнегреческой литургией и древнеримскими хлебными раздачами люмпенпролетариям.— Там же, с. 30.— Едва ли пиры и дарения на Руси (а тем более потлач) соответствовали литургии и хлебным раздачам в античном мире.

144 А в е р к и е в а Ю. П. Разложение родовой общины... с. 259; X а з а -нов А. М. Социальная история скифов. М., 1975, с. 184.

145 А в еркиев а   Ю.   П.   Разложение родовой общины... с. 259.

146 Там же, с. 260.

147 Там же.— Этнографической науке известны также традиции, когда материальные богатства оседали и недвижными сокровищами, которые намеренно выставляли для всеобщего обозрения, чтобы поднять престиж их владельца. Так, в Меланезии, где в функции денег обращались циновки, богатые люди держали у себя дома «50 и более циновок, висящих и приходящих в ветхость,—доказательство древнего богатства». (Мас-с о н В. М.. Экономика и социальный строй древних обществ. Л., 1976, с. 91). В Микронезии рекламой зажиточности являлись огромные каменные диски, лежавшие возле хижины богача и составлявшие предмет его гордости (там же).

Сходные перемены прослеживаются и в организации пиров. К числу наиболее древних надо, вероятно, отнести межобщинные празднества — пиры, похожие на те, что описаны у папуасов Новой Гвинеи148. Межобщинные пиршества, типичные для первобытных обществ, имели свою динамику, обусловленную развитием самой общины. Так, с вызреванием соседской общины в организации пиров явственнее выступает складчина, излишняя в рамках родовой общины, где все запасы составляли общее достояние. Можно далее говорить об устройстве пиров «всеми членами сообщества по очереди» как о новом шаге на пути их развития, и затем уже идет пир в хоромах вождя 149.

Таким образом, и раздачи богатств, и пиры в архаических обществах постепенно менялись соответственно социальным сдвигам, происходящим в недрах этих обществ. Вот почему, выясняя конкретные черты пиров и дарений, мы получаем возможность судить в известной мере об уровне общества в целом. Древняя Русь не представляет здесь никаких исключений.

Отечественные памятники старины, преимущественно летописи, донесли до нас многочисленные сведения о пирах и дарениях, процветавших на Руси X—XII вв. Повесть временных лет, сообщая о деяниях Владимира Святославича, вводит исследователя в атмосферу застолья и щедрости, царивших во дворце князя. В 996 г. Владимир, учредив десятину для юной русской церкви, «створи праздник велик в тъ день боляром и старцем градским, и убогим раздан именье много» 150. В том же году он, «поставив» церковь Преображения в Василеве, устроил «праздник велик, варя 300 провар меду. И съзываше боляры своя, и посадники, старейшины по всем градом, и люди многы, и раздал убогым 300 гривен. Праздновав князь дний 8, и възвращашеться Кыеву на Успенье святыя богородица, и ту пакы сотворяше праздник велик, сзывая бещисленое множество народа» 151. Летописец оповещает, что князь «творил» все это ежегодно152. По словам книжника, Владимир, воодушевленный библейскими призывами к нищелю-бию, «повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь и взимати всяку потребу, питье и яденье, и от скотниць кунами»153. Для тех, кто не мог по немощи добраться до княжеского двора, Владимир приказал слугам своим грузить телеги мясом, рыбой, овощами, медом и развозить еду по городу 154. Каждое воскресенье в княжеской гриднице пировали бояре, гриди, сотские, десятские, нарочитые мужи 155.

148 Б а х т а В. М. Папуасы Новой Гвинеи: производство и общество.— В кн.: Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968, кн. 1, с. 313_314.

149 Липец Р.  С. Эпос и Древняя Русь. М., 1969, с. 146.

150 ПВЛ, ч. I, с. 85.

151 Там же.

152 Там же, с. 85—86.

В летописном повествовании о дарах и пирах Владимировых просматриваются две линии в интерпретации мотивов щедрости киевского князя. Доброту Владимира летописец толкует по-разному в зависимости от того, к кому она обращена: к верхушке ли общества, именуемой дружиной, или к народу. В одном случае все выглядит вполне жизненно и реалистично. Князь находится в дружинном окружении как первый среди равных. Без дружины он, в сущности, не князь. Многозначительна в этой связи изображенная летописателем довольно заурядная сцена. Бывало, дружинники «подъпьхуться, начьняхуть роптати на князь: „Зло есть нашим головам: да нам ясти деревяными лъжицами, а не сребряными". Се слышав Володимер, повеле исковати лжице среб-рены ясти дружине, рек сице, яко „Сребром и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, яко же дед мой и отець мой доискася дружиною злата и сребра". Бе бо Володимер любя дружину, и с ними думая о строи земленем, и о рa-тех, и о уставе земленем 156. Наделяя дружину столь ощутимым общественным весом, летописец не искажал действительность, а воспроизводил ее правдиво. Понятно, почему в его описаниях щедрость князя по отношению к дружинникам чужда легкомысленной расточительности или душеспасительной благотворительности. Это — прекрасно осознанное средство сплочения дружинных элементов и поддержания княжеского авторитета в дружинной среде 157. Подобная политика вытекала не из особых и неповторимых личных свойств Владимира, ее диктовала сама историческая обстановка, в которой устои родо-племенного строя были еще не расшатаны.

В иной плоскости рисует летописец княжеские дары, принимаемые народом. Тут он отходит от исторической правды и выводит Владимира неким просветленным неофитом, охваченным чувством нищелюбия, согревающего бедный и убогий люд. Перед нами явная стилизация, исполненная в духе христианского вероучения 158. И эту особенность летописи как источника исследователь, изучающий Русь эпохи крещения, должен держать в памяти. К счастью, важную услугу, восполняющую указанный недостаток летописи, ему оказывают эпические произведения Древней Руси, в которых нет того налета религиозности, какой заметен в летописных записях, принадлежащих иноку-летописцу159. Былины позволяют историку взглянуть на пиры и дарения времен Владимира Святославича не из кельи монаха-книжника, а из обычной городской или сельской избы, т. е. глазами рядового жителя Руси. В эпосе мы обнаруживаем яркие сцены застолий, сопровождаемых различными одариваниями. Сравнительно недавно эпические пиры в их структурном и функциональном аспектах тщательно исследовала Р. С. Липец 16°. С большой основательностью она также изучила одаривания на пирах161. Обработанные ее материалы эпоса плюс известия Повести временных лет, приведенные нами выше, дают право уверенно говорить о широкой распространенности пиров и дарений на Руси конца X столе-

153 Там же, с. 86.

154 Там же.

155 Там же.

156 Там же.

157 М а в р о д и н В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945, с. 323-324, 335-336.

158 Л и п е ц Р. С. Эпос и Древняя Русь, с. 125—250.— Некоторые исследователи разделяют версию летописца. Так, Н. А. Рожков говорит, что «Владимир Святой поддерживал нищих и убогих, кормил их... Это

Пиры той поры, как правильно считает В. В. Мавродин, нельзя сводить к заурядным придворным увеселениям или общинным попойкам склонной пображничать руси163. Это четко поняли уже ученые прошлого века. Еще А. А. Попов увидел в них социальный институт, составлявший «некогда одно из важных явлений в общественной жизни времен давно минувших» 1б4. Советские авторы не сомневаются в том, что за пирами и дарениями скрываются политические учреждения. По Д. С. Лихачеву, Владимировы пиры были «формой постоянного общения князя и дружины, формой совещаний. Они находили себе экономическое основание в характере «кормления» дружины у князя» 165. Б. А. Рыбаков, соглашаясь с Д. С, Лихачевым, все-таки полагает, что пиры Владимира есть не только своеобразная форма совещания князя с дружиной, но и форма «реального общения князя и его огнищан и воевод с широкой массой разнородного люда», стекавшегося в стольный град166. Отдавая предпочтение версии Б. А. Рыбакова, заметим, впрочем, что речь, вероятно, надо вести не столько о людях, прибывающих в Киев, сколько о народных представителях из местного населения. Пиры Владимира — форма общения княжеской власти с народом (помимо дружины, разумеется), орудие укрепления ее престижа в народе. Являлись ли пиры с участием простого люда и одаривания лишь отзвуками глубокой старины? Были ли они реалиями только княжения Владимира или же и более позднего времени?

была простая милостыня в виде раздачи нищим пищи, одежды и денег (Рожков Н. А. Обзор русской истории с социологической точки зрения. М., 1905, ч. 1, с. 81). С такой упрощенной трактовкой согласиться, конечно, нельзя.

159 Л и п е ц Э. С.  Эпос и Древняя Русь, с. 125.

160 Там же, с. 120—125.

161 Там же, с. 239—266.

162 Подтверждение тому находим и у зарубежных информаторов. Например, Титмар Мерзебургский сообщает о щедрых милостынях Владимира, о том, что князь выкупал пленных и кормил их. Правда, Титмар мотивирует поведение Владимира стремлением очистить себя от скверны прошлой языческой жизни.— См.: Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства, с. 336.

163 М а в р о д и н В. В. Образование Древнерусского государства, с. 336.

164 П о п о в А. Пиры и братчины.— В кн.: Архив историко-юридиче-ских сведений, относящихся до России. М., 1854, кн. 2, пол. 2, с. 38; см. также: Майков Л. О былинах Владимирова цикла. СПб., 1863, с. 67.— По словам Д. И. Беляева, пиры были для князей средством «привлечения к себе людей».— См.: Беляев Д. И. Рассказы из русской истории. М., 1865, кн. 1, с. 216.

165 Л и х а ч е в Д. С. «Эпическое время» русских былин.— В кн.: Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 58; см. также: Аникин В. П. Русский богатырский эпос. М., 1964, с. 101; Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь, с. 127—131.

В современной литературе о пирах и дарениях говорится, как правило, применительно к эпохе Владимира 167. Однако источники свидетельствуют о другом. По Повести временных лет князь Свя-тополк, севший на киевском столе после смерти Владимира, созвал людей и «нача даяти овем корзна, а другим кунами, и раздая множьство»168. Акция Святополка пусть отдаленно, но напоминает потлачи индейцев, приуроченные к замещению должности вождя 169. Конечно, здесь нет прямого сходства. Святополк, видимо, хотел задобрить киевлян и привлечь их на свою сторону в преддверии неизбежной борьбы с братьями за Киев. И тем не менее в своих действиях он, безусловно, опирался на древние традиции, требующие от князя проявления щедрости при получении власти.

Но и находящийся у кормила власти князь был славен тем, что раздавал людям богатства. Митрополит Никифор говорит о Владимире Мономахе: «Рука твоя по Божий благодати к всем простираются, и ни оли же ти съкровище положено бысть, ли злато, ли сребро ищътено бысть, но вся раздавая, и обема рука-ма истощая даже и доселе. Но скотница твоя по Божий благодати неоскудна есть и неистощима, раздаваема и неоскудеваема»170. Древнерусским князьям порой приходилось раскошеливаться, чтобы удержаться на столе. Примечателен в данном случае эпизод, сохранившийся в Ипатьевской летописи под 1159 годом. Дело было в Полоцке, где тогда княжил Ростислав. В городе возникли волнения, ибо многие полочане «хотяху Рогъволода». Князь с трудом сумел поладить с горожанами: «Одва же установи

166 Р ы б а к о в Б. А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963, с. 61.

167 История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948, т. 1, с. 275—276; Лихачев Д. С. «Эпическое время»... с. 58; Рыбаков Б. А. Древняя Русь... с. 59—62; Липец Р. С. Эпос и Древняя Русь, с. 149.

168 ПВЛ, ч. I, с. 95.

169 А в е р к и е в а   Ю.   П.   Разложение родовой общины... с.  128.

170 Русские  достопамятности. М., 1815, ч. 1, с. 69—70.

людье  Ростислав,  и  одарив  многыми   дарми,    и  води  я к хре-сту» 171.

С помощью даров князья стремились сохранить добрые отношения с народом. Отправляясь «во Плесков» в 1228 г., Ярослав не забыл взять подарки псковичам: «паволоки и овощь»172. Правда, горожане, напуганные слухами о том, «яко везеть князь оковы, хотя ковати вятшии мужи», закрыли ворота и не пустили Ярослава. Но для нас важен не этот инцидент, а то, что князь считал естественным явиться в подведомственный ему город не с пустыми руками.

Часто поводом к раздаче богатств была смерть какого-нибудь князя или ее приближение. В апреле 1113 г. «преставися благоверный князь Михаил, зовемыи Святополк». Вдова усопшего «много раздили богатство монастырем и попом и убогым, яко дивитися всем человеком, яко такоя милости никтоже можеть створити» 173. По смерти в 1154 г. князя Вячеслава раздавали одежду, золото и серебро монастырям, церквам и нищим 174.

Почуяв приближение смерти, Ярослав Осмомысл велел «раз-давати имение свое манастыремь и нищим, и тако даваша по всему Галичю по три дни и не могоша раздавати» 175. Неизлечимо больной Владимир Василькович «розда убогим имение свое, все золото и серебро, и камение дорогое, и поясы золотыи отца своего и серебрянье, и свое, иже бяше по отци своемь стяжал, все розда. И блюда великаа сребрянаа и кубькы золотые и серебряные сам перед своима очима поби и полья и розъсла милостыню по всей земли, и стада роздан убогым людей, у кого то копии нетуть» 176.

Все эти предсмертные и посмертные раздачи материальных ценностей летописцы тщатся выдать за милостыню «боголюби-вых» и «богобоязненных» князей, блюдущих заповеди христианства. Но, как известно, социальные институты возникали «не из природы христианского, а из природы человеческого общества» 177. У нас есть веские причины связывать генетически раздачи богатств «на помин души» с обычаями доклассового общества178.

Летописцы не раз говорят о грабежах имущества умерших князей. В 1157 г. киевляне разграбили дворы покойного Юрия Долгорукого179. Расхищено было богатство и сына Юрия князя

171 ПСРЛ, т. II, стб. 494.

172 НПЛ, с. 271.

173 ПСРЛ, т. II, стб. 275.

174 Там же, стб. 473.        

175 Там же, стб. 657.

176 Там же, стб. 914.

177 Маркс К.,  Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 110.

178 А в е р к и е в а   Ю.    П.   Разложение   родовой общины...   с.  181—182.

179 «И много зла створися в тот день, розграбиша двор его (Юрия.— И. Ф.) красный и другыи двор его за Днепром разъграбиша, егоже зва-шеть сам Раем...» — ПСРЛ, т. II, стб. 489.

Андрея, убитого заговорщиками 180. Историки обычно квалифицируют эти грабежи как акты классовой борьбы 181. Не отрицая наличия в них социального протеста, заметим, что тут звучат и мотивы первобытной психологии. Так, согласно представлениям южноафриканских скотоводов — банту, «вождь не имеет ничего своего, все, чем он владеет, принадлежит племени» 182. Отсюда «совокупный прибавочный продукт, отчуждающийся в самых различных формах в пользу вождей и предводителей, рассматривается не только как компенсация за отправление общественно полезной функции управления, но и как своего рода общественный фонд, расходование которого должно производиться в интересах всего коллектива» 183. У индейцев-коневодов «бывали случаи, когда общинники, узнав о смерти богатого индейца, бросались к его табуну и захватывали лучших коней. Они могли пренебречь завещанием умершего и ничего не оставить его вдове и детям 184. Любопытно, что «ближайшие родственники умершего не имели права препятствовать этому расхищению наследства. С особенным рвением оно осуществлялось в отношении табунов скупых богачей. В этом поведении сородичей и общинников, как и в обычаях дележа наследства умершего, можно видеть пережиточное бытование прежнего коллективизма собственности на скот» 185. В свете приведенных этнографических данных грабежи имущества почивших князей поворачиваются новой гранью, преломляющей остаточные явления, уходящие вглубь веков. Внутренний смысл их становится понятным, если вспомнить, что князья на Руси XI—XII вв. благоденствовали в значительной степени за счет кормлений — своеобразной платы свободного населения за отправление ими общественных служб, происхождение которой теряется в далекой древности186. Такая архаическая по своей сути система оплаты княжого труда способствовала выработке взгляда на княжеское добро как на общественное отчасти достояние. Ничем иным нельзя, например, объяснить обязанность князей в Киевской Руси снабжать народное ополчение конями и оружием187. Думается, любое истолкование летописных записей о посмертных грабежах княжеских богатств, предпринятое без учета социальной психологии доклассового общества, рискует быть однобоким 188.

180 «Горожане же Боголюбьци розграбиша дом княжь... грабители же и ись сел приходяче грабяху, тако же и Володимери, оли же поча ходити Микулиця со святою Богородицею в ризах по городу, тожь почаша не грабити».— Там же, стб. 592.

181 Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955, с. 161—162, 231—234; Мав родин В. В. Народные восстания в древней Руси. М., 1961, с. 83—86; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение, с. 268—269; Толочко П. П. Вече и народные Движения в Киеве, с. 142.

182 X а з а н о в  А.  М. Социальная история скифов, с. 184.

183 Там же.

184 А в е р к и е в а  Ю.   П.   Индейцы Северной Америки, с. 266.

185 Там же.

186 Фроянов И. Я.  Киевская Русь... с. 62—65.

динарные, привычные для современников. Они не только отголос     Итак, княжеские дарения на Руси XI—XII вв.— события орки и пережитки прошлых столетий, а и учреждения, порожденные социально-политическим строем Руси189. Одаривая древнерусский люд, князья возвышались в общественном мнении, приобретали популярность в массах и (что самое главное) добивались расположения народа. В сознании людей Древней Руси хороший князь — это прежде всего добрый князь. Недаром в летописных некрологах книжники старались подчеркнуть щедрость усопших князей 190.

В XI—XII вв. князья не только одаривали людей, но и пировали вместе с ними. Летописи пестрят сообщениями о княжеских пирах.

Майскими днями 1115 г. в Вышгороде состоялись торжества по поводу переноса мощей Бориса и Глеба в специально построенный для этого храм. В Вышгород съехались Владимир Мономах, Давыд и Олег Святославичи. После освящения церкви князь Олег дал обед: «И бысть учрежение велико и накормиша убогыя и странъныя по 3 дни» 191. Летописец, перечисляя тех, кто праздновал в Вышгороде, называет князей, бояр и людей, т. е. народ 192.

Большим хлебосолом, судя по всему, был Владимир Мономах. В знаменитом «Поучении» он не раз призывает своих детей к щедрости. «Всего же паче убогых не забывайте, но елико могу-ще по силе кормите, и придайте сироте»,— внушает он193. И еще: «Куда же пойдете, иде же станете, напойте, накормите унеи-на» 194. Под «унеином» здесь надо понимать, как нам кажется, простого, «молодшего» человека, представителя социальных низов, т. е. рядового свободного населения 195. У Мономаха, следователь-

187 Там же, с. 57—58.

188 То же самое необходимо сказать и о многочисленных известиях летописей о разграблении имущества князей, изгнанных людьми из того или иного города.

189 Ср.: История культуры Древней Руси, т. 1, с. 275—276.

190 ПВЛ, ч. I, с. 101, 111, 132, 142; ПСРЛ, т. I, стб. 294, 368, 443 447, 466, 468; т. II, стб. 289, 550, 563, 583, 610, 617, 681, 703.

191 ПСРЛ, т. II, стб. 280.

192 Там же, стб. 282.

193 ПВЛ, ч. I, с. 157.

194 Там же, с. 158.

195 Текст с «унеином» одно из «темных» мест «Поучения» Владимира Мономаха. Ученые предлагали различные толкования этого слова: хозяин, хозяин дома, молодой голодный бедняк, нищий, странник и пр.—См.: Орлов А. С. Владимир Мономах. М.; Л., 1946, с. 182—184; Ларин Б. А. Лекции по истории русского литературного языка (X — середина XVIII в.). М., 1975, с. 138—139.— Сравнительно недавно Н. А. Мещерский счел «унеино речь идет об устройстве обедов для простонародья. Гостеприимство, по Мономаху,— одна из высших добродетелей. «Боле же чтите гость, откуда ж к вам придеть, или прост, или добр, или сол, аще можете даром, брашном и питьем...» 196. Двери княжеского дома, как видим, были открыты не только для «добрых», но и простых людей. Неудивительно, что Мономах снискал огромную популярность у народа 197. Превосходным комментарием к сказанному служат слова митрополита Никифора, обращенные к Мономаху: «И вемы, яко же инем на обеде светле готовиши, и бывавши всем всяческая, да всех приобрящеши, и законныя и безаконныя, величества ради княжьскаго; и сам убо служиши и стражеши рукама своима, и доходить подавание твое даже и до комаров, твориши иже то княжениа ради и власти; и объядаю-щимся инем и упивающимся, сам пребывавши седя и позоруя ядуща ины и упивающася, и малом вкушением и малою водою, мнится, и ты с ним ядыи и пиа. Ти тако угаждаеши сущим под тобою, и тръпиши седя и зря их же имевши рабы упивающася, и тем поистине утажаеши и покорявши а...»198. Стало быть, Мономах задавал пиры и прислуживал всем «величества ради княжеского», «ради княжения и власти». Митрополит емко и точно определил социальное значение княжеских пиров.

Общественные застолья проходят через весь XII в. На них мы встречаемся как со знатью, так и с демосом. Простая чадь пировала, например, у князя Изяслава, который, будучи в Новгороде, «посласта подвоискеи и бириче по улицам кликати, зовучи ко князю на обед от мала и до велика, и тако обедавше весели-шася радостью великою, честью разидошася в своя домы»199. Тот же Изяслав, прогнав Юрия Долгорукого из Киева, устроил в честь победы над соперником обед. Среди званых отобедать «на вели-цем дворе Ярославли» были и «кияны», иначе — горожане200. С «киянами» встречаемся и на пиру у князя Вячеслава, приходившегося дядей хлебосольному Изяславу201. Их же застаем на пиру у Святослава Всеволодовича202.

25 августа 1218 г. распахнулись двери церкви «святых мучеников» Бориса и Глеба в Ростове. В ознаменование открытия храма князь Константин «створи пир и учреди люди, и многу милостыню створи к убогым»203. 3 апреля 1231 г. митрополит кина» за контекстуальный синоним к слову «отрок», означавшему дружинника, воина, слугу.— См.: Мещерский Н. А. К толкованию лексики одного из «темных» мест в «Поучении» Владимира Мономаха.— В кн.: Русская историческая лексикология и лексикография. Л., 1977, 2, с. 41.

196 ПВЛ, ч. I, с. 158.

197 См. с. 42—43 настоящей книги.

198 Русские достопамятности, ч. 1, с. 69.

199 ПСРЛ, т. II, стб. 369.

200 Там же, стб. 416.

201 Там же, стб. 418—419.

202 Там же, стб. 634.

203 Там же, т. I, стб. 442.


евский поставил епископом в Ростов некоего Кирилла, духовника князя Василия Константиновича, после чего состоялся грандиозный пир: «И еша и пиша того дни в манастыри святыя Богородица Печерьския много множество людии... их же не бе мощи ищести» 204.

Нередко князь и горожане обменивались любезностями, приглашая на обед друг друга: «Кыяне же почаша звати Давыда на пир и подаваючи ему честь велику и дары многи. Давыд же позва Кыяне к собе на обед и ту бысть с ними в вес«льи мнозе и во любви велици и отпусти их»205. В 1159 г. полочане позвали князя Ростислава на городской пир — «братщину», по терминологии летописи 206.

Собранные нами рассказы летописцев о пирах указывают на распространенность публичных застолий в быту древнерусского общества. Эти рассказы убеждают в том, что на княжеских пирах XI—XII вв., как и раньше, частыми гостями были представители рядового населения Руси207. На пирах простые и знатные — в одной компании. В Русской Правде есть очень интересный штрих, лишний раз подтверждающий нашу правоту. Статья 6 Пространной Правды, определяющая наказание общиннику (члену верви) за убийство «княжа мужа», гласит: «Но оже будеть убил или в сваде или в пиру явлено, то тако ему платити по верви ныне, иже ся прикладывають вирою»208. Легко сообразить, что «людин» совершает убийство высокопоставленного «мужа», пируя с ним если и не за одним столом, то рядом.

Итак, престижные пиры и дарения на Руси X—XII вв.— явления, привычные взору современников. Они соответствовали более сложному в структурном плане обществу, чем потлач североамериканских индейцев и родственные ему институты других племен. Частная собственность в Киевской Руси утвердилась достаточно прочно. Поэтому в древнерусских пирах и дарениях нет того, что было характерной чертой потлача: перераспределения богатств по принципу коллективизма, противоборства индивидуального и общинного начал, хотя какие-то следы всего этого еще проступают. В них действовал преимущественно престижный фактор. Однако как пиры и дарения, так и потлач, типичны для обществ с незавершенным процессом классообразования. И в этом их коренное сходство.

Прибегая к пирам и раздачам сокровищ, князья Древней Руси преследовали конкретную политическую цель — заручиться расположением и поддержкой масс населения.

Таким образом, осуществленное нами исследование позволяет говорить, что в социально-политической жизни Киевской Руси народ играл весьма активную роль. В отношениях древнерусских князей с народными массами («людьми») мы не находим ничего похожего на абсолютное господство с одной стороны и полное подчинение — с другой. «Люди» — довольно самостоятельная политическая сила, способная заставить князей и знать считаться с собой. В своих политических планах и комбинациях князья Древней Руси не могли игнорировать народ, а тем более — идти ему наперекор.

Данный строй отношений князей с «людьми» отчетливо виден в источниках X в. Хорошо прослеживается он и в XI—XII вв. Вероятно, в конце XI—XII вв. социально-политическая мобильность «людей» несколько возрастает, чему способствовало падение родового строя и образование городовых волостей — государственных образований с заметным демократическим уклоном. И все-таки принципиального различия между характером политической деятельности народа в X и в XII вв. обнаружить не удается209, ибо в ее основе на протяжении всего древнерусского периода лежали традиции, генетически связанные с демократией доклассовых обществ.

Вершиной политической деятельности народа в Киевской Руси являлось вече, к рассмотрению которого мы и переходим.

204 Там же, стб. 457.

206 Там же, т. II, стб. 682.

206 Там же, стб. 495.

207 Мы не можем согласиться с Н. Н. Ворониным, который считает, что на этих пирах восседали одни только господа.— См.: История культуры Древней Руси, т. 1, с. 276.— Необоснованным представляется и мнение М. Г. Рабиновича об узкосословном характере княжеских пиров в Древней Руси.— См.: Рабинович М. Г. Очерки этнографии русского феодального города. М., 1978, с. 80.

208 ПР, т. I, с. 104.

209 Ср.:  Покровский М. Н. Избр. произв., кн. 1, с. 147; Греко Б. Д. Киевская Русь, с. 361—370.

Киевская Русь. Оглавление

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.