Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Древнерусское вече

В русской дореволюционной историографии сложилось убеждение о вече как органе народной власти1. Но при этом имели место и разногласия. Так, не было единодушия в вопросе о сфере распространения и характере вечевых собраний. В. И. Сергеевич, Н. И. Костомаров, М. А. Дьяконов полагали, что вече на Руси в качестве верховного учреждения с широкими полномочиями наблюдалось повсюду2. А. Д. Градовский, признавая «всеобщность» веча в Древней Руси, отмечал разницу между городами в степени развития и форме проявления вечевой жизни.. «В одних городах,— писал он,— вече было верховною властью и действовало постоянно, в других проявлялось лишь в чрезвычайных случаях; право же вечевых собраний было для всех одинаково» 3.

1 Соловьев С. М. Об отношениях Новгорода к великим князьям. М., 1846; Беляев И. Д. Рассказы из русской истории, М., 1865—1866, кн. 1—2; Костомаров Н. И. Начало единодержавия в Древней Руси.— Вести. Европы, 1870, ноябрь; Шпилевский С. М. Об участии земщины в делах правления до Иоанна IV.— Юридический журнал, 1861, № 5, отд. 2; Самоквасов Д. Я. Заметки по истории русского законодательного устройства и управления.—ЖМНП, 1869, № 11—12; Лимберт А. Предметы ведомства «веча» в княжеский период Древней России. Варшава, 1877; Линниченко И. А. Вече в Киевской области. Киев, 1881; Дьячан В. Участие народа в верховной власти в славянских государствах до изменения их государственного устройства в XIV и XV веках. Варшава, 1882; Иванов П. Исторические судьбы Волынской земли. Одесса, 1895; Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1900, т. 2; Е ф и м е н к о А. История украинского народа. СПб., 1906; Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. СПб.; Киев, 1907; Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912; Д о в н а р -Запольский М. В. Вече.— В кн.: Русская история в очерках и статьях. Б. м. б. г., т. 1.

2 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 1— 31, 38—39; Костомаров Н. И. Начало единодержавия... с. 34; Дьяконов М. А. Очерки... с. 119.

3 Градовский   А.   Д.   Собр. соч. в 9-ти т. СПб.,  1899, т.  1, с. 345.

С. М. Соловьев ограничивал деятельность веча Русью Южной и Северо-Западной, поскольку на Северо-Востоке отношения князей к городам (за вычетом Ростова) строились на иной основе, чем в указанных областях. В Северо-Восточной Руси князья создали свой «мир городов», где правили неограниченно и полновластно 4. Наконец, высказывались мнения о том, что подлинное вече с верховными политическими правами встречалось лишь в Новгороде, Пскове, Полоцке и Вятке5.

Противоречия во взглядах вызывала и проблема происхождения вечевых собраний. В. И. Сергеевич и М. А. Дьяконов считали, что вече, будучи институтом обычного права, существовало издревле6. М. Ф. Владимирский-Буданов, М. С. Грушевский, М. В. Довнар-Запольский, С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, возводя вече к племенным сходкам славян, старались, кроме того, проследить за исторической судьбой вечевых собраний, за эволюцией племенных и общинных сходов в городские веча эпохи Киевской Руси7. Совсем иначе думал В. О. Ключевский, для которого вече — новообразование XI в., обусловленное упадком авторитета князей, погрязших в мелких усобицах 8. По словам В. О. Ключевского, «всенародное вече главных областных городов было преемником древней городской торгово-промышленной аристократии» 9.

Не получила однозначного решения проблема веча и в советской исторической литературе. М. Н. Покровский, например, подчеркивая демократизм вечевого строя, настойчиво проводил мысль о повсеместном распространении веча на Руси. «Давно уже прошли те времена,— писал он,— когда вечевой строй считался специфической особенностью некоторых городских общин, которые так и были прозваны «вечевыми»,— Новгорода, Пскова и Вятки. Вечевые общины стали представлять собой исключение из общего правила лишь тогда, когда само это правило уже вымирало: это были последние представительницы того уклада, который до XIII в. был общерусским» 10. В XII в. М. Н. Покровский находил республиканский склад жизни доминирующим на Руси. Стремясь взглянуть   на  события  исторически,   М.   Н.   Покровский   писал:

4 Соловьев С. М. Об отношениях... с. 16—18.

5 Самоквасов Д. Я. Заметки... с. 226; Хлебников Н. И. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1872, с. 265; Лимберт А. Предметы ведомства «веча»... с. 47, 52, 99. 108—119, 121; Белов Е. А. Об историческом значении русского боярства до конца XVII века.—ЖМНП, 1886, № 1, с. 71; Грушевский М. С. Очерк истории украинского народа. Киев, 1911, с. 103—104.

6 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 33; Дьяконов М. А. Очерки... с. 117.

7 Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор... с. 53—54; Грушевский М. С. Очерк истории украинского народа, с. 103—104; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1907", с. 82; Довнар-Запольский М. В. Вече, с. 244—246; Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. М., 1938, т. 1, с. 168—169.

8 Ключевский В. О. 1) Соч. М., 1956, т. 1, с. 191—192; 2) Соч. М., 1959, т. 6, с. 185—186.

9 Ключевский В.  О.  Соч., т. 1, с. 192.

«Древнерусские „республики" начали аристократией происхождения, а кончили аристократией капитала. Но в промежутке они прошли стадию, которую можно назвать демократической: в Киеве она падает как раз на первую половину XII в. В этот период хозяином русских городов является действительно народ» 11.

Эти положения М. Н. Покровского оспорил Б. Д. Греков 12. Но отбросив его тезис о демократизме Киевской Руси, Б. Д. Греков не рискнул все-таки отстранить народ от вечевых собраний. Корни веча он искал в родовом обществе13. С образованием в IX столетии раннефеодального Древнерусского государства вече умолкает : «Ни в X в., ни в первой половине XI в. для развития вечевого строя благоприятных условий в Киеве нет. Власть киевского князя слишком сильна, город политически еще слаб, чтобы рядом с княжеской властью могло процветать городское вече»14. Возрождение вечевой деятельности наблюдается во второй половине XI—XII вв. «Чем объяснить факт энергического проявления вечевых собраний именно со второй половины XI в.»,— спрашивает Б. Д. Греков. «Мне кажется,— говорит он,— это явление стоит в связи с раздроблением Древнерусского государства. По мере падения значения Киева как политического центра, объединяющего значительные пространства, по мере усиления отдельных частей Древнерусского государства в этих последних поднимается политическое значение крупных городов, способных играть роль местных центров и отстаивать независимость своей области от притязаний старой „матери городов русских". В этих городах вырастает значение вечевых собраний, с которыми приходится считаться и пригородам и князьям»15. Большую роль на вече играли купцы и ремесленники, к голосу которых князья и бояре должны были прислушиваться, а порой идти им и на уступки 16. Вече на Руси Б. Д. Греков определяет как народное собрание (классового и доклассового общества), созываемое для обсуждения и решения важных общих дел 17.

Точку зрения Б. Д. Грекова на вечевые собрания разделял М. Н. Тихомиров 18. Он не раз убеждался в том, что на массовых городских сходах главенствовали «черные люди»19.

10 Покровский М. Н. Избр. произв. М., 1966, кн. 1, с. 146—147.

11 Покровский М. Н. Избр. произв., кн. 1, с. 147.

12 Греков Б. Д. Киевская Русь и проблема происхождения русского феодализма у М. Н. Покровского.— В кн.: Против исторической концепции М. Н. Покровского. М.; Л., 1939, ч. 1.

13 Г р е к о в  Б.  Д.  Киевская Русь. М., 1953, с. 359, 360

14 Там же, с. 361—362.

15 Там же, с. 366.

16 Там же, с. 368.

17 Там же, с. 369—370.

18 Ти х о м и р о в   М.   Н.   Древнерусские города. М., 1956, с. 222.

19 Там же, с. 221.

Идеи Б. Д. Грекова и М. Н. Тихомирова о древнерусском вече-подверг резкой критике С. В. Юшков. Полемические приемы С В. Юшкова оставляли желать лучшего, ибо больше запугивали, чем убеждали. Он обрушился на Б. Д. Грекова за то, что тот не преодолел «взгляды Сергеевича или Ключевского о вече»20, питавшихся «славянофильскими и народническими отрыжками»21, не-порвал с наследием М. Н. Покровского, проявив с ним предосудительное (с точки зрения С. В. Юшкова) сходство в оценке некоторых явлений политической истории22. Еще дальше Б. Д. Грекова по пути сближения с концепцией веча, выработанной В. О. Ключевским и В. И. Сергеевичем, пошел М. Н. Тихомиров23. К чему же склонялся сам С. В. Юшков? Он считал, что вече в Киевской Руси являлось массовым собранием «руководящих элементов города и земли по наиболее важным вопросам», созывавшимся-в тех случаях, когда феодальная верхушка раскалывалась на группировки, когда «надо было опереться на широкие массы феодалов города и земли или даже на массу городского населения, включая и торговые и ремесленные элементы, конечно, руководя ими и используя их в своих классовых интересах»24. Стало быть, заправилами на вече, по С. В. Юшкову, выступали феодалы25.

Мысль о господстве феодалов на вече пользуется признанием у В. Т. Пашуто и П. П. Толочко26. Древнерусское вече XI—XII вв., полагают они, есть воплощение «феодальной демократии», т. е. выражение власти землевладельцев и других привилегированных собственников.27. Однако позиции В. Т. Пашуто и П. П. Толочко совпадают не по всем статьям. Так, В. Т. Пашуто, говоря о вече в догосударственный период Руси, называет его институтом народовластия28. П. П. Толочко же думает, что и в это время при наличии «родо-племенной знати, старцев, предводителей дружин вече не было всенародной сходкой»29. Тем не менее ни В. Т. Пашуто, ни П. П. Толочко не исключают полностью участие рядового населения в вечевых собраниях XI—XII вв.

20 Ю ш к о в С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949, с. 347.

21 Ю ш к о в С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси.. М.; Л., 1939, с. 194.

22 Ю ш к о в   С.   В.   Общественно-политический строй... с. 348.

23 Там же.

24 Ю ш к о в С. В. 1) Очерки... с. 216; 2) Общественно-политический: строй... с. 360.

25 Здесь имеется в виду вече XI—XII вв., которое С. В. Юшков отличал от вечевых сходок предшествующего (дофеодального) периода, считая их племенными собраниями.— См.: Юшков С. В. Очерки... с. 35—36.

26 П а ш у т о В. Т. 1) О мнимой соборности Древней Руси.— В кн.: Критика буржуазных концепций истории России периода феодализма. М., 1962, с. 181—191; 2) Черты политического строя древней Руси.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 24—34; Толочко П. П. 1) Вече и народные Движения в Киеве.— В кн.: Исследования по истории славянских и балканских народов. М., 1972, с. 125—143; 2) Киев и Киевская земля. в XII—XIII вв.—Автореф. док. дис. Киев, 1975, с. 22.

27 П а ш у т о В. Т. Черты... с. 34; Толочко П. П. Вече... с. 142.

28 П а ш у т о В. Т. Черты... с. 33.

Более жесткую линию здесь проводят В. Л. Янин и М. X. Алешковский, у которых состав веча, так сказать, дистиллированный. Это — человек 300 бояр, затянутых золотыми поясами (В. Л. Янин), да какое-то количество богатейших купцов, пополнивших боярское вече к XIII в. (М. X. Алешковский) 30. Устанавливая социальную принадлежность участников веча, оба автора имеют в виду один лишь Новгород. Но если мы учтем их заявление о том, будто «государственный строй Новгорода сохранял несравнимо больше черт демократии, нежели монархический строй княжеств»31, то можем предположить, что демократизм вечевых собраний других городов авторами тем более отрицается.

Древнерусскому вечу уделили внимание В. В. Мавродин и Л. В. Черепнин. Согласно В. В. Мавродину, «вече — один из наиболее архаических институтов народовластия, уходящий в родо-племенной строй. Но уже в период племенных княжений, непосредственно предшествующих Древнерусскому государству, на вечевых сходах главную роль играют „нарочитые мужи", „лучь-шие мужи", „старцы", т е. знать, которая стоит на пороге перерастания племенной верхушки в феодальную. По мере развития феодальных отношений на Руси эволюционирует и вече, оказавшееся либо на службе у князей и феодалов в виде своеобразной феодальной демократии, либо являвшееся началом социального взрыва, восстания „простой чади", „меньших людей" против князя, боярства, ростовщиков»32.

Л. В. Черепнин выражает полную солидарность в вопросе о вече с Б. Д. Грековым и М. Н. Тихомировым. «Мне представляется наиболее правильной,— пишет он,— точка зрения Грекова — Тихомирова на вече как народное собрание во времена родо-племен-ного строя, возродившееся (но в известной мере и переродившееся) в новых условиях в период развития городов в феодальном обществе. По-моему, источники дают право говорить, что номинально вече — это высший орган городского управления в эпоху раннего феодализма, собрание горожан разного социального статуса»33.

29 Т о л о ч к о П. П. Вече... с. 130.— В другом месте своей статьи П. П. Толочко пишет: «Рассмотренные нами случаи деятельности киевского веча убеждают нас в том, что этот уходящий своими корнями еще в до-государственный период институт никогда не был органом народовластия, широкого участия демократических низов в государственном управлении».— Там же, с. 142.

30 Я н и н В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики.—История СССР, 1970, № 1, с. 50; Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы).— История СССР, 1971, № 2, с. 58—59; Алешковский М. X. Социальные основы формирования территории Новгорода IX—XV веков.— Советская археология, 1974, № 3, с. 105, 107.

31 Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода... с. 59.

32 Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971, с. 103.

Мы рассмотрели некоторые итоги изучения древнерусского веча в отечественной исторической науке. Положение в историографии сложное, характеризующееся многообразием подходов и поисков в исследовании этого примечательного явления социально-политической истории Древней Руси. Такое положение в значительной мере объясняется состоянием источников. Сведения о вечевых собраниях мы черпаем преимущественно из летописей, где отложились далеко не все случаи созыва веча. Летописцы, люди духовного звания, воспитанные на догмах св. Писания и образцах византийского абсолютизма, взирали на князя как на единственного носителя власти, ниспосланной богом. Поэтому проявления народовластия редко попадали на летописные страницы, а если и попадали, то при описании шумных происшествий, в центре которых обычно выставлены любимцы наших древних «списателей» — князья.

Недостаток содержащихся в источниках данных о вече усугубляется лапидарностью известий. И все же они, взятые в совокупности, позволяют разобраться в главных чертах вечевого строя на Руси.

Среди летописных сообщений о вече есть одно, которое по праву считается классическим34. Оно сохранилось в Лаврентьевской летописи под 1176 г. Владимирский хронист, рассказав, как в упорной борьбе со старшими городами Ростовом и Суздалем младший город Владимир одержал верх, произносит драгоценнейшую для историка фразу: «Новгородци бо изначала и Смолняне, и Кыяне, и Полочане, и вся власти якож на думу на веча сходятся; на что же старейший сдумають, на томь же пригороди ста-нуть»35. В. И. Сергеевич следующим образом комментировал приведенные слова летописца: «Веча собираются во всех волостях. Они составляют думу волости. Решения, принятые на вече главными представителями волости, старшими городами, по общему правилу, принимаются к исполнению пригородами»36. Этот склад вечевых отношений существует «изначала», т. е. с незапамятных времен, иначе — «вече было всегда»37. Толкование В. И. Сергеевича отклонил С. В. Юшков, считавший, что владимирский летописец говорит о вечевых совещаниях новгородцев, смольнян, киевлян и полочан «не в доказательство изначального и повсеместного существования веча, а в доказательство зависимости пригородов от главного города»38.

33 Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в.—Исторические записки, 1972, т. 89, с. 386.

34 Грушевский М. С. История Киевской земли. Киев, 1891, с. 302.

35 ПСРЛ, т. I, стб. 377—378.

зе Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 1.

37 Там же, с. 33; см. также: Д ь я ч а н В. Участие народа в верховной власти... с. 85; Алексеев В. Народовластие в Древней Руси. Ростов н/Д, 1902, с. 9—10; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории, с. 82; Дьяконов М. А. Очерки... с. 118—119.

До С. В. Юшкова исследователи понимали слово «власти» из цитированного летописного отрывка в смысле «волости», «обла-сти», т. е. территории39. Такое понимание его не удовлетворило. И он стал доказывать, что термин «власть» крайне редко применяется летописцем в значении территориальном, особенно в чтении «власть», а не «волость»40. С. В. Юшков отсюда предположил, будто в упомянутом летописном тексте речь идет о том, что «изначала власти Новгорода, Смоленска, Киева, Полоцка и власти всех других городов собираются на думу, на совещания (веча): на чем порешат власти старших городов, то должны выполнять пригороды»41. Что же мы имеем в летописи на самом деле?

Термины «власть» и «волость» фигурируют в Лаврентьев-ской летописи отнюдь не альтернативно. Правда, для обозначения территории летописцы чаще (тут С. В. Юшков прав) прибегают к слову «волость»42. Однако иногда они пользуются этим словом и в неполногласном варианте: «Тогда послаша слы своя к Воло-дареви и к Василькови, пойми брата своего Василка к собе, и буди вама едина власть, Перемышль»43. Бывает и так, что понятие «власть» передается посредством полногласной формы «волость»44. Следовательно, ссылкой на крайне редкое применение термина «власть» в территориальном значении не решить вопроса, ибо трудно поручиться, что перед нами не тот самый редкий случай, когда «власть» есть «волость», «область». Надо искать более веские аргументы.

В летописном повествовании, предваряющем известие о вечевых сходах, обнаруживаем ключ к разгадке. Там читаем: «Мы же да подивимся чюдному и великому и преславному матере Божья, како заступи град свои от великих бед и гражаны своя укрепляеть; не вложи бо им Бог страха, и не убояшася князя два имуще в власти сей и боляр их прещенья...»45. С. В. Юшков почему-то прошел мимо этого примечательного текста, хотя не должен был допускать подобную небрежность уже по той причине, что в нем фигурирует слово «власть», позволяющее расшифровать аналогичное слово из последующего сообщения о вечах. «Власть» здесь — территориальная единица. Стало быть, и выражение «вся власти» из рассказа о вечевых сходах новгородцев, смольнян и прочих необходимо толковать как «все волости, области», поскольку нелогично думать, что один и тот же летописец в одной и той же записи для передачи разных понятий пользовался одинаковыми словами. С. В. Юшков, на наш взгляд, заблуждался, когда утверждал, что термин «власти», содержащийся в записи 1176 г. о вечевой жизни Руси, не идентичен термину «волости».

38 Ю ш к о в С. В. Очерки... с. 198.

39 Имели место и другие толкования, тождественные толкованию С. В. Юшкова.— См. Беляев И. Д. Рассказы из русской истории, кн. 1, с 355

40 Ю ш к о в С. В. Очерки... с. 199.

41 Там же.

42 ПСРЛ, т. I, стб. 74, 299, 302, 306, 307, 309 и др.

43 Там же, стб. 274.— «И нача помышляти, яко избью всю братью свою и прииму власть Русьскую един»; «но сему ми дивно, даеть ми город свои, а мои Теребовль, моя власть».— Там же, стб. 139, 265.

44 «Веща бо великыи Златоустець, тем же противятся волости, противятся закону Божью».— Там же, стб. 370.

45 Там же, стб. 377.

Вряд ли можно согласиться и с интерпретацией данной записи, предпринятой Б. Д. Грековым. Его смущало свидетельство летописца об изначалъности вечевых порядков, ибо оно, как ему, вероятно, казалось, противоречило идее падения роли веча в X — первой половине XI в., которой он придерживался. Б. Д. Греков пытался придать новый смысловой оттенок этому свидетельству, полагая, что оно «относится не столько к существованию вечевого строя (о хронологии вечевых собраний летописец едва ли здесь думал), сколько к обычной обязанности пригородов подчиняться городам, к господству ростовской и суздальской знати над влади-мирцами — людьми „мезинными". На этом, во всяком случае, логическое ударение летописного рассказа. Упоминаемая здесь знать и есть те „светлые бояре", представителем которых в договорах с греками являлся в свое время великий киевский князь. До известного времени этот „изначальный" порядок держался. Затем в нем появилась трещина»46.

Б. Д. Греков несколько сузил содержание летописного рассказа, утверждая, что в нем речь идет не «о хронологии вечевых собраний», а об «обязанности пригородов подчиняться городам». Летописец, судя по всему, имел в виду и то и другое. Б. Д. Греков неправомерно противопоставляет ростовцев и суздальцев влади-мирцам как знати (бояр) ремесленному и купеческому люду, поскольку во Владимире были местные бояре, которые наравне с остальными жителями города враждовали с ростово-суздальским боярством, а также с населением Ростова и Суздаля вообще 47.

Итак, ни С. В. Юшкову, ни Б. Д. Грекову не удалось дать убедительное объяснение сообщению летописи под 1176 г. о вечевых порядках на Руси. И оно все еще кажется исследователям недостаточно понятым48. В. Т. Пашуто принадлежит одна из последних попыток разобраться в его сути. Он предлагает поставить летописную запись в связь с восстановлением прав влади-

46 Г р е к о в Б. Д. Киевская Русь, с. 367.

47 О существовании владимирского боярства можем, например, заключить на основании описания событий 1177 г., когда Глеб Рязанский, воюя около Владимира, пожег боярские села. Есть и прямые указания летописи на владимирских бояр: «...бысть мятежь велик в граде Владимире, всташа бояре и купци».— ПСРЛ, т. I, стб. 383, 385.

48 П а ш у т о В. Т. Черты... с. 45.

мирской епископии, попранных ростовскими боярами и послушными им Ростиславичами. «Летописец,— говорит В. Т. Пашуто,— довольный, что Владимир, будучи новым городом, устоял и защитил епископские владения от ростовского боярства, выступил с обоснованием того, что в местном краю сломан издревле бывший порядок вассального подчинения городов»49. Рассуждать так — значит обеднять содержание летописного рассказа, в котором лейтмотивом проходит порицание ростовцев и суздальцев за нежелания добра граду Владимиру «и живущим в немь»50. Сюжет же о церковных владениях у летописца, хотя и важный, но не самый главный. В. Т. Пашуто торопит события, объявляя о сломе старого порядка соподчинения городов. Это наступит позже51. Цель летописца в том, чтобы оправдать частный случай неповиновения пригорода старшим городам, а не в стремлении подвести «теоретическую базу» под ликвидацию отжившей системы52. Вместе с тем он хочет поднять престиж своего родного города, показать его возросшее политическое значение53.

Оценивая летописное известие 1176 г. в целом, мы должны вслед за В. И. Сергеевичем сказать, что, по свидетельству летописца-современника, веча, являясь думой волости, созываются на Руси всюду; вечевой приговор старших городов принимается к исполнению пригородами. Тут язык летописи ясен и не подлежит кривотолкам. Но затем идут сложности. Камнем преткновения оборачиваются слова летописца, что на веча «сходятся изначала». В. И. Сергеевич и другие ученые воспринимали их как намек на порядок, существовавший издревле, с незапамятных времен. Б. Д. Греков, стараясь затушевать хронологический аспект сообщения летописи, уверял, будто летописец меньше всего думал, с каких пор повелось древнерусское вече. Мы полагаем, что он все-таки думал об этом. Но как понимать это неопределенное «изначала»? Наше внимание привлекает один любопытный штрих: летописец говорит об изначальности вечевых сходов не в общей и отвлеченной форме, а в непосредственном соотношении с жизнью старших городов и пригородов. Его исторический взор значительно короче, чем может показаться при беглом знакомстве с летописью. Он обрывается за порогом социально-политической системы, обозначаемой понятиями «волость», «старший город», «пригород». Вот почему летописное «изначала» не старше волостного быта, запечатленного памятниками XII в. Исходный же рубеж здесь надо отодвинуть к середине XI в., когда шло становление волостей-государств, поднявшихся на развалинах «племенных княжений»54. Таким образом, «изначала» в устах летописца имеет не абсолютный, а относительный смысл, вращающийся в пределах какой-нибудь сотни с лишним лет.

49 Там же.

50 ПСРЛ, т. I, стб. 378.

51 См. с. 243 настоящей книги.

52 А. Н. Насонов, комментируя интересующий нас летописный текст, заявляет: «В плане историческом апология „владимирдев" проведена в рассуждении на тему о том, что „обычай", который хотят навязать вла-димирпам „ростовци", ныне потерял свой смысл, устарел. Древний обычай, по его словам, заключался в том, что „пригороды" в своих решениях следовали решениям главного, старейшего города, так было в Киеве, Новгороде, в Смоленске. Но теперь положение изменилось» (Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. М., 1969, с. 162). Непонятно, почему А. Н. Насонов говорит «о древнем обычае» в прошедшем времени. Ведь в летописи сказано, что новгородцы, смольняне, киевляне, полончане «и вся власти» на веча именно «сходятся», а не сходились, как это получается по А. Н. Насонову. «На что же старейший сдумають,— продолжает летописец,— на томь же пригороди стануть». Итак, «древний обычай» мыслится «описателем» в настоящем времени, что подчеркнут» и формой сказуемого. Простое сказуемое, выраженное формой настоящего времени, в древнерусском языке означало, кроме действия, одновременного с моментом речи, и действия, которое должно обязательно совершиться, действие, протекающее постоянно, вне ограничений времени (см.: Устинов И. В. Очерки по русскому языку. Историческая грамматика русского языка. М., 1959, ч. 1, с. 272). Именно с этим последним значением мы и имеем дело в летописной записи 1176 г.

63 Приселков М. Д. История русского летописания XI—XV вв. Л., 1940, с. 72—73; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967, с. 85.

Однако летописный рассказ позволяет выйти и в предшествующую эпоху. Такую возможность открывают слова «якож на думу на веча сходятся, на что же старейший сдумають, на томь же пригороди стануть». С. В. Юшкова приведенный летописный фрагмент поверг в недоумение. Он писал: «...обращает на себя внимание какая-то странная конструкция всей этой фразы («якож на думу на веча сходятся».— И. Ф.). Почему-то говорится не только о вече, но и о думе»55. Действительно, уподобление веча думе («якож на думу») понуждает вроде бы рассматривать вече и думу как особые институты. На самом деле это не так. В Летописце Переяславля Суздальского находим более четкое чтение: «...вся власти на думу на веча сходятся»56. По Летописцу, стало быть, вече и дума — понятия неразрывные. Преимущества фразеологического построения Переяславского летописца особенно очевидны на фоне венчающей повествование реплики «на что же старейший сдумають, на томь же пригороди стануть». .Полагая думу отличным от веча учреждением, мы внесем в рассказ путаницу, затемняющую и без того трудный для толкования текст. Итак, собраться на вече — все равно что сойтись на думу, думать, а принять согласное вечевое решение — значит «сдумать». Последнее наблюдение имеет особо важное значение, поскольку позволяет увидеть вече в тех местах летописи, где оно завуалировано туманным «сдумаша». В итоге мы получаем возможность начать историю веча, фиксируемую источниками, из восточно-славянского далека.

54 См. с. 232—236 настоящей книги.

55 Ю ш к о в С. В. Очерки... с. 199.

56 ЛПС, с. 87.

В недатированной части Повести временных лет сохранилось предание о борьбе полян с хазарами. Счастье улыбнулось пришельцам, «и реша козари: „Платите нам дань". Съдумавше же поляне и вдаша от дыма мечь»57. Притязания хазар обсуждаются на вече — племенной сходке 58.

На подобное собрание сошлись древляне, возмущенные «не-сытовством» киевского князя Игоря, не знавшего меры в сборе дани59.

Племенные веча — детище глубокой старины, palladium демократии восточных славян, о которой в свою бытность писал Про-копий Кесарийский. «Эти племена, славяне и анты,— читаем у него,— не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим»60. Н. С. Державин верно замечал, что «„славяне", по Прокопию, не знают единодержавной власти и живут на основах самоуправления путем обсуждения своих дел на всенародных сходках, т. е. вечах»61.

Впервые термин «вече» встречается в Повести временных лет при описании происшествий в осажденном печенегами Белгороде. Измученные голодом белгородцы «створиша вече», где порешили отдаться на милость победителя. Но тут объявился некий «старец», который «не был на вече томь, и въпрашаше: „Что ради вече было?" И людье поведаша ему, яко утро хотят ся людье пере-дати печенегом. Се слышав, посла по старейшины градьскыя и рече им: „Слышах, яко хочете ся передати печенегом". Они же реша: „Не стерпять людье глада". И рече им: „Послушайте мене, не передайтеся за 3 дня, и я вы что велю, створите". Они же ради обещашася послушати»62.

Итак, в белгородском вече участвуют «людье» и «старейшины градьскыя», т. е. рядовое население со знатью. «Вечники» сообща сговариваются отворить врагу город, причем инициатива здесь исходит более от «людей», нежели от старейшин. «Людье» активно действуют не только на вече, но и потом. Именно они посылают за печенегами, принимают их в городе, потчуя своим знаменитым киселем63.

Сдача Белгорода должна была состояться, но вдруг, будто ангел с неба, явился «старец» с хитроумным планом спасения города. Старейшины воспрянули духом («ради обещашася послушати»), отсрочив капитуляцию на трое суток. По этому поводу Б. Д- Греков писал: «Надо думать, что если они (старейшины.— Ц. Ф.) с такой легкостью отменяют решение веча, то, очевидно, они имели силу провести отмену решения. Для суждения- о вече с этими фактами, конечно, необходимо считаться»64. Мы готовы были бы считаться с «этими фактами», будь они реальными, а не вымышленными. Ведь старейшины не отменяют решение веча, как представляется Б. Д. Грекову, а только приостанавливают его исполнение на трое суток. Отвечало ли это интересам народа? Конечно. Выдержать осаду хотелось, безусловно, всем: и знати, и «простой чади». То был наилучший исход. В противном случае многие белгородцы, независимо от социального ранга, погибли бы под печенежскими саблями. «Людье» прекрасно понимали эту перспективу. Недаром они говорили: «Въдадимся печенегом, да кого живять, кого ли умертвятъ» (курсив наш. — И. Ф.). Поэтому приостановка действия вечевого решения, подававшая надежду на счастливый поворот событий, не могла быть не поддержана «людьми». В одобрении народа, на наш взгляд, как раз и надо искать причину бросившейся в глаза Б. Д. Грекову легкости, с какой старейшины останавливают выполнение приговора веча о сдаче Белгорода65, а не в их мнимой силе, идущей наперекор воле рядовых белгородцев.

57 ПВЛ, ч. I, с. 16.

58 Костомаровы. И. Начало единодержавия... с. 36—37.

59 «Слышавше же деревляне, яко опять идеть (Игорь), сдумавше со князем своим Малом: «Аще ся въвадить волк в овце, то выносить все стадо, аще не убьють его; тако и се, аще не убьем его, то вся ны погубить».— Там же, с. 9—10; см. также: Костомаров Н. И. Начало единодержавия... с. 9—10.

60 Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950, с. 297.

61 Д е р ж а в и н Н. С. Славяне в древности. Б. М., б. г., с. 83—84.

62 ПВЛ, ч. I, с. 87.

63 Там же, с. 87—88.

Нельзя, разумеется, забывать, что рассказ об осаде Белогорода есть народное предание, занесенное в летопись66. Иначе перед нами не историческая хроника, а поэтическое произведение со всеми присущими ему как историческому источнику специфическими особенностями. Вот почему мы далеки от того, чтобы выдавать нарисованную нами картину за фотографию. Многое в этой картине условно, гипотетично. И все-таки один из основных мотивов предания, характеризующий народ как активную социально-политическую силу, в полной мере проявляющуюся на вече, сомнений не вызывает.

64 Греков Б. Д. Киевская Русь, с. 362.— В унисон с Б. Д. Грековым рассуждает П. П. Толочко, по которому «судьбу осажденного города решают не низшие слои населения, а городские старцы и старейшины. Это хорошо видно из вопроса старца, не участвовавшего в вече. В ответ старейшины городские мотивируют свое (?) решение давлением голодающего народа, среди которого, по-видимому, уже начались волнения. Следовательно, „людье" следует рассматривать как силу, повлиявшую на решение веча, но ни в коем случае не решающую. Из дальнейшего рассказа о хитрости старца видно, что те же городские старейшины нашли возможности, и силы изменить свое прежнее решение» (Толочко П. П. Вече... с. 130). П. П. Толочко игнорирует совершенно недвусмысленное свидетельство летописи о том, что именно «людье хотят ся передати печенегом», а не старцы. Необходимо заметить, что по части толкования событий в Белгороде у Б. Д. Грекова и П. П. Толочко есть предшественники в дореволюционной историографии (см.: Самоквасов Д. Я. Заметки по истории русского государственного устройства и управления.— ЖМНП, 1868, ноябрь, с. 93.)

65 Г р е к о в Б. Д. Киевская Русь, с. 362.

66 Л и х а ч е в Д. С. Народное поэтическое творчество времени расцвета Древнерусского раннефеодального государства (X—XI вв.).—В кн.: Русское народное поэтическое творчество. М.; Л., 1953, т. 1, с. 162—163; Соколова В. К. Русские исторические предания. М., 1970, с. 24.— Возникновение этого предания А. Г. Кузьмин относит ко времени не позднее середины XI в.—Кузьм ин А. Г. Русские летописи как источник по истории Древней Руси. Рязань, 1969, с. 118.

Новый эпизод с вечем переносит нас с юга на север, из Белгорода в Новгород, где новгородцы, доведенные до крайности бесчинствами варягов, «исекоша в Поромоне дворе» этих заморских насильников67. «И се слышав, князь Ярослав разгневася на гра-жаны, и собра вой славны тысящу, и, обольстив их, исече, иже бяху Варяги ти исекле; а друзии бежаша из града»68. Не успела еще остыть пролитая кровь, как из Киева от сестры Ярослава Предславы пришла печальная и вместе с тем тревожная весть о смерти отца, великого князя Владимира, и о каиновых делах брата Святополка, вокняжившегося на киевском столе. Ярослав спешно созвал «новгородцев избыток» на вече. «Любимая моя и честная дружина, юже вы исекох вчера в безумии моем, не топерво ми их златом окупити»,— жалобно взывал князь. Подпустив слезу, Ярослав взмолил о помощи против Святополка. И сказали незлобливые новгородцы: «А мы, княже, по тобе идем». Ярослав «собра вой 4000. Варяг бяшеть тысяща, а новгородцев 3000; поиде на нь»69. Так повествует о новгородской драме местный летописец. «Но, вероятно,— пишет Л. В. Черепнин,— в действительности все было сложнее. Видимо, велись переговоры, в которых Ярослав обещал новгородцам и денежное вознаграждение, и грамоту с какими-то политическими гарантиями»70. Возможно, Л. В. Черепнин прав. Однако сейчас нам важнее выяснить социальный состав веча. В. Т. Пашуто видит в нем «собрание части „нарочитых мужей", санкционирующее войну и сбор ополчения для князя»71. Чтобы убедить читателя в своей правоте, В. Т. Пашуто адресует его к Повести временных лет и Новгородской Первой летописи. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что историк воспроизводит события только по Повести временных лет и, вероятно, не случайно, так как в новгородском источнике нет ни единого упоминания о «нарочитых мужах», а речь идет о «новгородцах» и «гражанах», причем в синонимическом значении терминов72. Следовательно, «нарочитых мужей» В Т. Пашуто извлекает из Повести временных лет. Однако материал Повести дает основание для иного, чем у В. Т. Пашуто, заключения. Согласно этой летописи варягов перебили «новгородцы», в том числе и «нарочитые мужи». Последнее явствует из слов: «И позва (Ярослав.— И. Ф.) к собе нарочитые мужи, иже бяху иссекли варягы...»73. Выделяя знатных людей из общей массы новгородцев, летописец тем предостерегает от отождествления понятий «новгородцы» и «нарочитые мужи». Новгородцы — это широкий круг людей, куда входят и «нарочитые»74. Посему сводить вече, созванное Ярославом, к совещанию части «нарочитых мужей» нельзя. Вече здесь — народное собрание (с участием знати, конечно), вотирующее чрезвычайно существенный вопрос о военном походе.

67 НПЛ, с. 174.

68 Там /ке.— Повесть временных лет сообщает о мести Ярослава несколько иначе: «И разгневася Ярослав, п шед на Роком, седе в дворе. Послав к новгородцем, рече: „Уже мне сих не кресити". И позва к собе нарочитый му;кы, иже оях'у иссекли варягы, ц обольстив я исече».— ПВЛ, ч. I, с. 95.

69 НПЛ, с. 174-175.

70 Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение, с. 132.

71 Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 25.

Выдвигая тезис о прекращении вечевой деятельности на Руси X — первой половины XI в., Б. Д. Греков писал: «Если не считать исключительных случаев, известий о вечевых собраниях в X веке у нас нет. Исключительные случаи я вижу в описании двух осад городов печенегами (Киева в 968 г. и Белгорода в 997 г.) в отсутствие князей с их дружинами»75. И далее: «Как правило, в X в. при наличии князя в городе вече не собирается.

72 Новгородская Первая летопись еще называет «вой славны тысящю». Д. С. Лихачев высказал догадку, что «нарочитые мужи» ПВЛ есть своеобразный перевод выражения «вой славны тысяща» НПЛ.— ПВЛ, ч. II, с. 361.—Того же мнения держится Л.В. Черепнин (См.: Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения... с. 132). Если тут действительно перевод, а не изобретение составителя ПВЛ, то довольно вольный. «Вой славны тысяща» — это доблестные воины из «тысячи», т. е. ополчения. И совсем не обязательно всех их считать знатными военачальниками, возглавлявшими подразделения войсковой «тысячи» (Там же).

73 ПВЛ, ч. I, с. 95.

74 Именно так мы понимаем сообщение Повести временных лет. Нужно, впрочем, заметить, что Новгородская Первая летопись содержит, на наш взгляд, изложение, которое ближе к действительности, чем версия Повести. К этому заключению нас склоняет ряд обстоятельств. Во-первых, Новгородская Первая летопись сохранила текст предшествующего Повести временных лет Начального свода (ПВЛ, ч. II, с. 361). Во-вторых, в рассказе Повести чувствуется стилизация. «Уже мне сих не кресити»,— говорит, по свидетельству автора Повести, князь Ярослав. Перед нами тривиальный литературный штамп, нередко фигурирующий в летописи (Там же)._ В-третьих, язык Повести становится иногда неуклюжим, затемняющим смысл происходящего: «Заутра же собрав избыток новгородець Ярослав рече: „О. люба моя, дружина, юже вчера избих, а ныне быта надобе". Утерл слез, и рече им на вечи: „Отец мой умерл..."». Эта фраза сильно проигрывает перед четким слогом новгородского источника: «...Ярослав заутра собра новгородцов избыток, и сътвори вече на поле, и рече к ним...» В-четвертых, автор Повести явно завышает число образовавших ополчение новгородцев, исчисляя их в 40000. Новгородская Первая летопись сообщает более реальные данные: «... и собра вой 4000: варяг бяшеть тысяща, а новгородцов 3000». Заметим кстати, что А. Г. Кузьмин увидел черты большей Древности именно в новгородской версии событий 1015 г.— К у з ь м ин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977, с. 371.

75 Г р е к о в Б. Д. Киевская Русь, с. 362.

При князе мы видим всегда совет старейшин города, или, иначе, старцев градских, бояр и дружину»76. Мы полагаем, что рассмотренные выше фрагменты из вечевой жизни на Руси X — начала XI в. предостерегают от подобных выводов. Но это еще не все. Б. Д. Греков, к сожалению, не привлек известия скандинавских саг, которые служат в данном случае важным дополнением к отечественным источникам. В сагах говорится о том, что во времена Владимира и Ярослава на Руси созывались тинги (народные собрания — веча) при князьях и отнюдь не в исключительных случаях 77.

Следующее сообщение летописи о вечевой деятельности на Руси приводит нас в Киев, где в 1068—1069 гг. состоялись вечевые собрания, озаренные вспышками социальной борьбы78. Анализ летописного материала убеждает в том, что веча 1068—1069 гг.— это народные собрания, ведающие вопросами войны и мира, распоряжающиеся княжеским столом. В них принимали участие не только горожане, но и сельские жители79. Не вызывает сомнения присутствие на вече киевской знати. Пользуясь правом голоса в народном собрании, оказывая на него влияние, знатные люди, однако, не могли навязать народу решение, идущее вразрез с его интересами80.

В 1097 г. князья Володарь и Василько, движимые жаждой мести, «придоста к Володимерю» волынскому, где «затворися» Да-выд — виновник ослепления Василька. Они послали сказать вла-димирцам: «Be не приидохове на град вашь, ни на вас, но па вра-гы своя, на Туряка, и па Лазаря и на Василя, ти бо суть намол-вили Давыда, и тех есть послушал Давыд и створил се зло. Да аще хощете за сих битися, да се мы готови, а любо выдайте врагы наша»81. Услышав это, горожане созвали вече и молвили Давыду: «Выдай мужи сия, не бьемся за сих, а за тя битися можем. Аще ли,— то отворим врата граду, а сам промышляй о собе»82. Давыд хитрил и медлил. Тогда «людье» прикрикнули на князя: «Выдай кого ти хотять. Аще ли,— предаемыся». И ему поневоле пришлось выдать Василя и Лазаря которых на рассвете повесили и «растре-ляша стрелами»83.

76 Там же.

77 Р ы д з е в с к а я Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX—XV вв. М., 1978, с. 32, 100, 101.— Особенно показателен рассказ о том, как Эймунд предлагал свои услуги (разумеется, за плату) русскому конунгу, который ответил ему так: «Дайте мне срок посоветоваться с моими мужами, потому что они дают деньги, хотя выплачиваю их я». И конунг созывает тинг.— Там же, с. 101.

78 ПВЛ, ч. I, с. 114—116; Фроянов И. Я. Характер сощальних кон-фл1кт1в на Руси в X — на початку XII ст.— Украшський шторичний журнал, 1971, № 5, с, 78.

79 Надо сказать, что вообще на вечевые собрания в Киевской Руси, кроме горожан, сходились, по верному замечанию Н. А. Рожкова, и сельские свободные люди.— См.: Рожков Н. А. Обзор русской истории с социологической точки зрения. М., 1905, ч. 1, с. 73.

80 Подробнее см.: Фроянов И. Я. Вече в Киеве 1068—1069 гг.— В кн.: Из истории феодальной России. Л., 1978, с. 38—46

81 ПВЛ, ч. I, с. 177.

82 Там же.

В. Т. Пашуто, уклоняясь от точного ответа на вопрос, кого подразумевал летописец под словом «людье», пишет: «Здесь термин ''людье" употреблен без социального смысла — они просто участники веча»84. Осторожность, надо заметить, чрезмерная, ибо летопись дает «вечникам» несколько синонимических наименований, позволяющих уверенно говорить о социальном составе веча. «Во-лодимерцы», «гражане», «людье» — вот кто, по рассказу летописца, сходился на «думу». Нет никаких сомнений в том, что это — население города Владимира, т. е. простой народ по преимуществу, властно диктующий свою волю князю Давыду85.

В 1097 г. вече собиралось во Владимире еще раз. Его созыву предшествовала сопровождавшаяся бранями перетасовка князей. Киевский Святополк прогнал Давыда из города и посадил там сына своего Мстислава, а сам ушел обратно в Киев. Вскоре Давыд подступил «внезапу» к Владимиру. Началась осада города, во время которой князь Мстислав «ударен бысть под пазуху стрелою, па заоорелех, сквозе деку скважнею, и сведоша и, на ту нощь умре»86. Трое суток приближенные Мстислава скрывали его смерть от людей, а на четвертый день «поведаша на вечи». Поразмыслив, «людье» отправили послов к Святополку с речью: «Се сын твой убьен, а мы изнемогаем гладом. Да еще не придеши, хотять ся людье предати, не могуще глада терпети»87. В. Т. Пашу-то признает, что «людье» тут — простые люди88. Это верно. Добавим только: «людье» (простые люди) являлись также деятельнейшими участниками веча, решившего участь «мужей» Давыда — Василя и Лазаря.

83 Там же.

84 Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 27.

85 Не всегда и не везде соотношение сил было в пользу «гражан». Известен случай, когда в осажденном Звенигороде горожане созвали вече, на котором согласились сдаться неприятелю. Оборонявший город Иван Хал-деевич, воевода князя Владимира, схватил трех «мужей», «иже беша начал-ници вечю тому», велел убить их и, разрубив «на полы», выбросить за городскую стену. Горожане испугались и стали «битися» с противником «без лести»—ПСРЛ, т. II, стб. 320; т. XXV, с. 36.—Этот эпизод, впрочем, нельзя считать типичным.

86 ПВЛ, ч. I, с, 180.

87 Там же.

88 Паш у т о В. Т. Черты политического строя... с. 27.— Сделав это знаменательное признание, В. Т. Пашуто тут же старается сгладить его. Он пишет: «Из этого послания (обращения к Святополку.— И. Ф.) видно, что писали князю Святополку не сами „людье", а те, кто ими управлял с помощью веча» (Там же). Из летописного рассказа отнюдь не видно, что Святополку кто-нибудь писал. «И послаша к Святополку, глаголюще...»,— сказано в летописи. Перед нами устное заявление. К устным передачам очень часто прибегали в посольской практике на Руси (см.: Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947, с. 115).

Таким образом, летописные данные, относящиеся к XI в., рисуют вече как верховный демократический орган власти, развивавшийся наряду с княжеской властью. Оно ведало вопросами войны и мира, санкционировало сборы средств для военных предприятий, меняло князей. Столь важная компетенция вечевых собраний еще более отчетливо выступает на фоне источников, освещающих события XII в. Появляются и некоторые новые черты в прерогативах веча.

В письменных памятниках вече выступает в качестве распорядителя государственных финансов и земельных фондов. «Се яз князь великий Изеслав Мьстиславич по благословению епискупа Нифонта испрошал есмь у Новагорода святому Пантелемону землю село Витославицы и смерды и поля Ушково и до прости»,— читаем в одной новгородской грамоте середины XII в.89. «Испросить» пожалование монастрыю «у Новагорода» Изяслав мог только на вече. Кроме земли вече, как видим, распоряжалось смердами, напоминающими рабов фиска стран раннего средневековья Западной Европы90.

Во всем этом нет ничего специфического, присущего лишь Новгороду. В Смоленске князь Ростислав, «сдумав с людьми своими», т. е. рассудив на вече91, жалует учреждаемой епископии «десятину от всех даней Смоленских», села Дросенское и Ясенское с изгоями, озера и сеножати, которыми ведала местная земщина 92.

Заключение международных договоров вече тоже держало под присмотром. В преамбуле соглашения Новгорода с Готским берегом и немецкими городами значится: «Се яз князь Ярослав Воло-димеричь, сгадав с посадникомь с Мирошкою, и с тысяцкым Яко-иомь, и с всеми новгородъци, потвердихом мира старого с посломь Арбудомь, и с всеми немецкыми сыны, и с гты, и с всемь латинь-ским языком»93. Со «всеми новгородци» Ярослав общался, надо думать, не в приватной беседе за чашей вина, а на вече. Фраза «вси новгородци» достаточно красноречива: она с предельной ясностью определяет участников сходки, не оставляя ни малейших сомнений в том, что мы имеем дело с массовым собранием горожан, где, вероятно, присутствовали делегаты от новгородских пригородов и сельской округи.

Аналогичный порядок заключения международных соглашений наблюдается и в других землях Древней Руси. Так, смоленский князь Мстислав послал в 1229 г. «свое муже Геремея попа, Пант елея сотьского, от Смолнян в Ригу, а из Ригы на Готьскии берег, утверживати мир»94. Подчеркнем важную для нас деталь: поп Геремей (Еремей) и сотский Пантелей едут за границу от лица «Смолнян». А. А. Зимин приметил, что среди послов в договоре 1229 г. нет представителей смоленских бояр95. Это обстоятельство еще—резче оттеняет социально-политическую мобильность рядового населения смоленской волости96. П. В. Голубовский и М. Н. Тихомиров имели все основания говорить, что договор 1229 г. был составлен по совету князя с вечем97.

89 К о р е ц к и и В. И. Новый список грамоты великого князя Изяслава Мстиславича новгородскому Пантелеймонову монастырю.— Исторический архив, 1955, № 5, с, 204.

90 Ф р о я н о в И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л., 1974, с. 17, 125.

91 ПРП, вып. II, с. 46; Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 220.— Люди здесь — жители Смоленска, а может быть, и смоленской волости.

92 ПРП. вып. II, с. 39—41; Фроянов И. Я. Киевская Русь... с. 17—19.

93 ГВНП,   № 28, с. 55.

Ценные данные о древнерусском вече содержатся в летописных известиях, относящихся к 1146—1147 гг. М. Н. Покровский некогда говорил: «События 1146—1147 гг., очень подробно, местами до наглядности описанные летописью, являются одним из самых ценных образчиков вечевой практики, какие мы только имеем»98. Действительно, летопись донесла до нас сведения, которые в определенной мере проясняют вопрос о движущих силах веча и его компетенции. Эти сведения мы черпаем из Ипатьевской и Лав-рентьевской летописей, взаимно дополняющих друг друга, а также Московского летописного Свода конца XV в., основанного, по мнению М. Н. Тихомирова, «на древних и частично утерянных свидетельствах XII в.»99. О чем же сообщают летописцы?

В 1146 г. киевский князь Всеволод Ольгович, возвращаясь из военного похода, «разболися велми». Пораженный смертельным недугом, князь стал «под Вышегородом в Острове», куда призвал «кпян», чтобы условиться с ними насчет своего преемника. «Аз есмь велми болен, а се вы брат мои Игорь, иметесь по нь»,— молвил киевлянам Всеволод, И те отвечали: «Княже, ради ся имем»100. Можно предположить, кто «кияне», которых пригласил к себе умирающий князь, были выборными людьми, посланцами киевского веча . Их согласие принять на княжение Игоря надлежало еще одобрить на вече в самом Киеве. Поэтому они вместе с новым «претендентом» на великое княжение отправляются в стольный город, где под Угорским сзывают всех киевлян, которые и «целоваша к нему (Игорю. — И. Ф.) крест, ркуче: „Ты нам князь"»102. Но то была фальшивая клятва. «И яшася по нь льстью», — замечает летописец103.

94 ПРП, вып. II, с. 57.

95 Там же, с. 76.

96 Там же.

97 Голубовский П. В. История Смоленской Земли до начала, XV ст. Кнев, 1895; Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956, с. 203.

98 П о к р о в с к и и М. Н. Избр. произв., кн. 1, с. 147. "Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955, с. 152.

100 ПСРЛ, т. И. стб. 320; т. XXV, с, 37.

101 Грушевский М. С. История Киевской земли. Киев, 1891, с. 313.— В. Т. Пашуто усматривает в приглашенных Всеволодом киевлянах «городских советников».— См.: Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 40.— Л. В. Черепнин, принимая ошибочное чтение («призва к собе кияне вси» вместо летописного «призва к собе Кияне»), полагает, что тут, вероятно, речь идет «о правящей феодальной знати и верхушке горожан».— См.: Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси а Русская Правда.— В кн.: Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение, с. 254.

Собрание под Угорским летопись не называет вечем. И все же В. И. Сергеевич отнес его к разряду вечевых 104. С. В. Юшков оспорил автора «Русских юридических древностей»105. Однако мы думаем, что правда скорее на стороне В. И. Сергеевича, чем С. В. Юшкова. Почему? Если бы сходка под Угорским являлась только «обрядом присяги», как считает С. В. Юшков, то вряд ли она получила бы заметный резонанс в Вышгороде. Киевляне совершали крестоцелование именно на вече. И следом за ними то же проделали вышгородцы 106, что логично, ибо Вышгород — пригород Киева. Вспомним знаменитую формулу: «На что же старейшие сдумають, на томь же пригороди стануть»107. Ее здесь мы видим в действии. Итак, под Угорским сошлись на вече «вси кия-не», т. е. масса горожан, включавшая как «простую чадь», так и «лучших мужей».

Целование «хреста» киевлянами и вышегородцами не означало провозглашения Игоря киевским князем 108. Ведь был еще жив Всеволод. Вот почему крестоцелование в Киеве и Вышгороде надо воспринимать как клятвенное обещание собравшихся на вече «киян» и «вышегородцев» признать Игоря своим князем по смерти Всеволода 109. Последний, наконец, почил. Теперь Игорь мог сесть на киевском столе. Из Вышгорода, где схоронили Всеволода, он приехал в Киев и там «созва Кияне вси па гору на Ярославль двор, и целоваша к нему хрест»110. Волею всех «киян» Игорь стал великим князем киевским. Затем летописец сообщает, что «вси кияне» опять «скупишася» у Туровой божницы, говоря: «Княже, поеди к нам». Игорь вместо себя послал брата своего Святослава «к ним у вече». И киевляне «почаша складывати вину на тиуна на Всеволожа на Ратью и на друтаго тивуна Вышегородъского на Тудора, рекуче: „Ратша ны погуби Киев, а Тудор Вышегород. А ныне, княже Святославе, целуй нам хрест и за братом своим, аще кому нас будеть обида, да ты прави". Святослав же рече им: „Аз целую крест за братом своим, яко не будеть вы насилья никоторого же. А се вы и тивун а по вашей воли". Святослав же, съсед с коня и на том дедова хрест к ниму у вечи. Кияне же вси, съсед-ше с конь, и начата молвити: „Брат твои — князь и ты". И на том целоваше вси Кияне хрест и с детми, оже под Игорем не льстити, под Святославом»111. Взяв с собой «лутшеи муже Кияне», Святослав поехал к Игорю, который в свою очередь «целова к ним крест на вси воли и на братьнии»112. Сочтя дело улаженным, Игорь спокойно отправился обедать, а киевляне «устремишася на Ратьшин двор грабить и на мечникы»113. Для водворения порядка ему снова пришлось послать «брата своего Святослава с дружиною и одва утиши»114. Однако тишина оказалась призрачной, ибо «не угоден бысть Кияном Игорь. И послашася к Переяславлю к Изяславу, рекуче: „Поиде, княже, к нам, хочем тебе". Изяслав же се слышав и съвъкупи воя своя поиде на нь»115.

102 ПСРЛ, т. II, сто. 320—321; т. XXV, с. 37.

103 Там же, т. II, стб. 321; т. XXV, с. 37.— П. П. Толочко, переделав понятное «и яшасся по нт> льстью» на невразумительное «и яшася но нь льстью» искренне недоумевает по поводу «загадочности» изобретенного им. самим выражения.— См.: Толочко П. П. Вече... с. 138.

104 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 15; см. также: Толочко П. П. Вече... с. 137.

105 Ю ш к о в С. В. Очерки... с. 202.

106 ПСРЛ, т. II, стб. 321; т. XXV, с. 37.

107 Там же, т. I, стб. 377—378.

108 Ср.: Толочко П. П. Вече... с. 138.

109 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 15. 110 ПСРЛ, т. II, стб. 321.

Падучей звездой мелькнула власть Игоря в Киеве. Разбитый в бою Изяславом, он «вбеже в болото Дорогожичьское», откуда изяславовы люди вскоре его извлекли и бросили в «поруб» монастыря св. Иоанна в Переяславле. Изяслав же при стечении ликующего народа торжественно въехал в город и сел на «златокован-ном» киевском столе. Так передает канву событий летописец.

Быстрая смена вечевых собраний, состоявшихся сперва на Ярославле дворе, а потом у Туровой божницы, повергла некоторых историков в замешательство. Они искали объяснение странному вечевому «дуплету». По мнению М. Н. Тихомирова, это обстоятельство было обусловлено тем, что со смертью Всеволода Ольговича «город тотчас же разделился на две враждующие стороны. Боярская Гора готова была поддержать Ольговичей, тогда как ремесленный и торговый Подол резко выступил против нового князя. Это разделение города выразилось даже в том, что вече собиралось в разных местах»116. Столь четкое социальное размежевание в Киеве, обозначившееся после всеволодовой смерти, проследить по летописи не удается. Напротив, она заключает подробности, указывающие на отсутствие каких бы то ни было группировок по социальному признаку. У Туровой божницы, где, по М. Н. Тихомирову, собирался торговый и ремесленный люд, мы видим «лучших мужей киян»117. Летописец клеймит тех, кто затеял «совет зол» против князя Игоря: тысяцкого Улеба, Ивана Во-итишича, Василя Полочанина, Мирослава внука Хилпча118. Улеб тысяцкий и прочие персонажи, именуемые с почтительным «вичем»,— знатные люди, а не «мезинные». Но эти то бояре как раз и «скупиша около себя Кыяны и свещашася, како бы им узъ-мощи перельстити князя своего»119.

111 Там же, стб. 321-322.

112 Там же.— Л. В. Черепнин расценивает присягу Игоря перед «лучшими мужами» кал; сепаратный сговор князей со знатью (См.: Череп-н и н Л. В. Общественно-политические отношения.... с. 255). Летописный текст но дает оснований для такого заключения. Из него явствует, что «лутшеи муже Кияне» двинулись с веча к Игорю в качестве представителей всех «киян». Не согласуется с показанием летописи и другое утверждение Л. В. Черепнина, по которому содержание присяги Игоря «было значительно уже того, с чем выступал на вече Святослав. Речь теперь шла лишь о том, чтобы „я (т. е. киевлян) иметл в правде и любити". К этому свел сущность принятых на себя обязательств Святослав, рассказывая Игорю о происходящем на вече, и эти, в общем, весьма неопределенные обязательства подтвердил своей присягой Игорь» (Там же). В действительности все было не так. Игорь «целова к ним крест на вси воли и на братьнии», иначе безоговорочно обязался выполнить требование веча. Подтверждение нашей мысли находим в Московском своде, где читаем: «И Святослав поим лучшие люди Кыяны и иде с ним к брату своему Игореви и рече: „Аз, брате, целовал крест на том Кыяном, яко быти тебе князем в правду, а людем, кому до кого будет обида, ино ти их судити в нравъду самому или мне, а тиуном их не судити, ни продавати. А что пыли тивуни брата нашего, Ратына и Тудор, а тем не быти, а кому будет иыти, ино им имети к суду уроком, а в свою волею им людей не продавати''» (ПСРЛ, т. XXV, с. 37). Разве можно все это толковать как «весьма неопределенные обязательства»?!

113 Там же, стб. 322.

114 Там же.

115 Там же, стб. 322—323.

Нам кажется, что оба веча надо рассматривать как две картины одного и того же акта, причем с неизменным преимущественно составом действующих лиц. На Ярославле дворе киевляне «целовали крест», обещав блюсти Игоря в качестве своего князя, тогда как последний «на роту» не ходил. Но обычай требовал обоюдной клятвы. Вот отчего второе вече, где Игорь должен был пройти через крестоцелование «киянам», являлось неизбежным. Остается только догадываться, почему на первом вече киевляне не привели князя к присяге. Не исключено, что они не успели до конца выработать и согласовать условия, на которых Игорь обязан был править. Поэтому им пришлось сойтись вторично, чтобы завершить и по форме и по существу процедуру избрания князя.

Итак, на Ярославле дворе и у Туровой божницы толпились в основном те же самые люди. Летописец, кстати, говорит об этом внятно и определенно: «Созва (Игорь) Кияне вси на гору на Ярославль двор... и пакы скупишася вси Кияне у Туровы божнице»120. Нет никаких причин не верить ему. Пора, однако, установить с большей конкретностью социальную принадлежность участни-ков упомянутых вечевых сходов.

В свое время В. И. Сергеевич, анализируя летописные записи 1146 г., заметил, что в них «различено собрание всех киян и не всех. Все собираются в Киеве, под Угорским, на Ярославском дворе и у Туровой божницы. Под Вышегородом, конечно, не могли быть собраны все кияне, туда приехали, по всей вероятности, только лучшие люди»121. Стало быть, летописец, оперируя терминами «кияне» и «вси кияне» вкладывал в каждый из них свой смысл. Что же он хочет сказать, когда прибегает к выражению «вси кияне»? Ключ к ответу находим в описании веча у Туровой божницы, а точнее в сообщении, что князь Святослав, «урядившись» со всеми киевлянами, «пойма лутшеи мужи» и отправился к Игорю, ожидавшему его неподалеку. Отсюда ясно: приводившие к присяге Игоря «лучшие мужи» — лишь часть людей, бывших на вече у Туровой божницы. Следовательно, в устах летописца «вси кияне» обозначают нерасчлененную массу горожан, достаточно пеструю по социальному составу. Аналогичный смысл в слова «вси кияне» летописец вкладывал и тогда, когда говорил о вече под Угорским и на дворе Ярославле.

Таким образом, вечевые собрания под Угорским, на Ярославле дворе и у Туровой божницы — это народные собрания, обсуждающие и решающие коренные вопросы социально-политической жизни киевской волости, важнейший из которых заключался в избрании нового князя, угодного народу 122. Фиаско Игоря — прямой результат отрицательного отношения к нему широких слоев местного общества. «Кияне» не хотели быть у Ольговичей, «акы в задничи»123. И они уже под Угорским отвернулись душою от князя («яшася по нь льстью»)124. В Ипатьевской летописи не зря сказано: «Не угоден бысть Кияном Игорь»125. Лаврентьевская же летопись, опускающая крестоцеловальные сцены, поясняет, кого в первую очередь нужно разуметь под «киянами». В памятнике читаем: «И вниде Игорь (по смерти Всеволода — И. Ф.) в Киев, и не годно бысть людем»126. Едва ли мы ошибемся, если «людей» здесь примем за массу жителей Киева.

Что же побудило народ предпочесть Игорю князя Изяслава? Одна из причин — непопулярность Ольговичей у киевлян. Зато «мономахово племя», которое представлял Изяслав, было наиболее любезным их сердцу. Но не только симпатии и антипатии играли тут роль. Поведение Игоря тоже во многом предопределило оборот событий. Князь нарушил «ряд» с «киянами», о чем узнаем из Московского свода: «... и вниде в Кыев, и не поча по тому чинити, яко же люди хотяху, и не угодно бысть им. И послашася в Пере-яславль к Изяславу Мъстиславичу...»127. Люди «хотяху», как известно, личного суда князя без вмешательства тиунов. Они требовали замены старых тиунов Ратши и Тудора, дискредитировавших себя произволом и беззакониями, тиунами новыми, но не по усмотрению князя, а по рекомендации веча 128. Это обстоятельство указывает, что вече, помимо избрания князей, могло определять персонально княжеский административно-судебный аппарат, управляющий в волости.

116 Т и х о ми р о в М. Н. Крестьянские и городские восстания... с. 151; см. также: Мавродин В. В. Народные восстания в дровней Руси XI—XIII вв. М., 1961. с. 81; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения... с. 254.

117 ПСРЛ, т. II, стб. 322.

118 Там же, стб. 325.

119 Там же.

120 Там же, стб. 321.

121 Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 15.

122 О народном характере этих вечевых собраний см.: Греков Б. Д. Киевская Русь, с. 510; Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. с. 107.

123 ПСРЛ. т. И, стб. 323.

124 Там же, стб. 321.

125 Там же, стб. 322.

126 Там же, т. I, стб. 313.

127 Там же, т. XXV, с. 37.

Для уяснения прав вечевых сходов 1146 г. первостепенное значение имеет летописная формула игоревой присяги. «На всей (киевлян.— И. Ф.) воли»,— так звучит она в летописи 129. Данная формула станет особенно ходкой в Новгороде Великом. Очень важно подчеркнуть, что ее применяли и в Южной Руси. Она — несомненное свидетельство больших полномочий киевского веча.

С вокняжением Изяслава в Киеве вечевая деятельность в городе не замерла. Изяслав не раз просил вече о военной поддержке и помощи. Однажды в 1147 г. он «созва бояры и дружину всю и Кыяны», чтобы увлечь киевскую тысячу в поход к Суздалю на Юрия Долгорукого, укрывшего Святослава Ольговича — заклятого врага Изяслава 130. «Кияне» не поддались уговорам и сказали: «Княже, ты ся на нас не гневаи. Не можем на Володимере племя рукы въздаяти; опя же Ольговичи, хотя и с детми»131. Тогда Изяслав кликнул охотников. Добровольцев сбежалось множество. С ними князь и «поиде» против Юрия, «а брата своего Владимира остави Киеве»132.

В. И. Сергеевич полагал, что Изяслав склонял «киян» на вече идти с собой в поход 133. Вероятно, так оно и было: с избранными лицами и за закрытыми дверями нельзя было обеспечить участие киевского ополчения в намечаемом предприятии, ибо тем ведало вече. К нему князь и воззвал. Но «кияне» отказали. Летописный слог, внятный и четкий, избавляет нас от гаданий по поводу содержания понятия «кияне». Бояре и дружинники в данном случае отпадают, поскольку летописец о них говорит особо. Остается масса горожан, придающая вечу характер всенародного совещания.

Вскоре Изяслав вновь обращается к киевскому вечу. О том, как это было, рассказывают Ипатьевская и Лаврентьевская летописи, сведения которых не во всем совпадают, а иногда и противоречат друг другу.

Согласно Лаврсптьевской летописи, Изяслав Мстиславич, находясь вне Киева, послал туда двух «киян» — Добрынку и Радила, а по Ипатьевской, — какого-то безымянного мужа134. Версию Лаврентьевской летописи повторяет Московский Свод конца XV в.135, что в немалой мере повышает доверие к источнику, так как Московский Свод, вобравший древние и частью утраченные свидетельства XII в.136, восполняет некоторые пробелы Ипатьевской летописи, представляя ценность при изучении Руси XI— XII вв.137. Примечательно также и то, что текст Летописца Пере-яславля Суздальского совпадает с лаврентьевским вариантом138. В пользу истинности этого варианта можно привести еще два соображения. Во-первых, едва ли есть резон подозревать «книжного списателя», будто он выдумал имена посланцев. Во-вторых, очень правдоподобно выглядит тактика Изяслава, возложившего посольскую миссию на Добрынку и Радила, которые, будучи сами «киянами», имели шансы быстрее, чем кто-нибудь иной, найти общий язык с киевским вечем.

128 «А се вы и тивуп а по вашей воли»,— говорил на вече Святослав.— Там же, т. II, стб. 322; т. XXV, с. 37.

129 Там же, т. II, стб. 322; см. также: Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1910, с. 144; Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники, с. 107.

130 ПСРЛ, т. XXV, с. 40; см. также т. II, стб. 343—344.

131 Там же, т. II, стб. 344.

132 Там же.

133 Сергеевич В. II. Русские юридические древности, т. 2, с. 18—19; см. также: Ю ш к о в С. В. Очерки... с. 203.

По свидетельству Лаврентьевской летописи, на вече «придоша Кыян много множество народа и седоша у святое Софьи слышати. И рече Володимер к митрополиту: „Се прислал брат мои 2 мужа Кыянина, ато молвят братье своей". И выступи Добрынъко и Ра-дило и рекоста: „Целовал тя брат, а митрополиту ся поклонял и Лазаря целовал и Кияны все". И рекоша Кияне: „Молвита, с чим вас князь прислал". Она же рекоста: „Тако молвит князь. Целовала ко мне крест Давыдовичи и Святослав Всеволодичь, ему же аз много добра створих, а ноне хотели мя убити лестью. Но Бог заступил мя и крест честный, его же суть ко мне целовали. А ныне, братья, поидета по мне к Чернигову, кто имеет конь ли не имеет, кто ино в лодье. То бо суть не мене единого хотели уби-ти, но и вас искоренити"»139.

В Ипатьевской летописи вместо фразы «придоша Кыян много множество народа и седоша у святое Софьи слышати» читаем: «Кияном же всим съшедшимся от мала и до велика к святей Софьи на двор, въставшем же им в вечи»140. Встает вопрос: можно ли количественные описания обоих памятников считать тождественными? Мы даем положительный ответ; к тому нас побуждает лексика Ипатьевского летописца, именующего «въставших в вечи» народом 141.

Итак, обе летописи, и Лаврентьевская и Ипатьевская, изображают массовую сходку «киян», созванных по просьбе князя Изяслава. Это — один из самых ярких примеров, иллюстрирующих народный склад древнерусского веча.

134 ПСРЛ, т. I. стб. 316; т. II, стб. 347—348.

135 Там же, т. XXV. с. 41.

136  Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания... с.  152.

137 ПСРЛ, т. XXV, с. 4.

138 ЛПС, с. 58.

139 ПСРЛ, т. I, стб. 316.

140 Там же, т. II, стб. 348.

141 «Народ оттоле поидоша на Игоря»; «и народи идяху по мосту».— Там же, стб. 349.

Рассказ летописца о вече 1147 г. у св. Софии замечателен еще и тем, что воспроизводит порядок ведения вечевых собраний. Перед нами отнюдь не хаотическая толпа, кричащая на разный лад, а вполне упорядоченное совещание, проходящее с соблюдением правил, выработанных вечевой практикой. Сошедшиеся к Софии киевляне рассаживаются, степенно ожидая начала веча 142. «Заседанием» руководит князь, митрополит и тысяцкий. Послы, как по этикету, приветствуют по очереди митрополита, тысяцкого, «киян». И только потом киевляне говорят им: «Молвита, с ним князь прислал». Все эти штрихи убеждают в наличии на Руси XII в. более или менее сложившихся приемов ведения веча. М. Н. Тихомиров счел вполне вероятным существование уже в ту пору протокольных записей вечевых решений 143.

Выслушав посольские речи, «кияне» заявили, что готовы «биться за своего князя и с детми»144. И вдруг они вспомнили об Игоре Ольговиче, который к тому времени был освобожден из поруба и пострижен в схимники киевского монастыря св. Федора. «Кыяне же рекоша: „Князь нас вабит к Чернигову, а зде ворог (Игорь.— И. Ф.) князя нашего и нашь, а хочем и убити"»145. Люди, наверное, заговорили об Игоре не все сразу. Правдоподобной посему выглядит версия Ипатьевской летописи, по которой расправиться с князем-иноком призывал народ «един человек». Передавая его выступление на вече, летописец сообщает: «И рече един человек: „По князи своем ради идем, но первое о сем про-мыслимы, акоже и преже створиша при Изяславле Ярославиче, высекше Всеслава ис поруба злии они, и постави князя собе, и много зла бысть про то граду нашему, а се Игорь ворог нашего князя и наш не в порубе, но в святом Федоре, а убивше того, к Чернигову пойдем по своем князи, кончаимы же ся с ними". То же слышавше, народ оттоле поидоша на Игоря»146. Призыв «единого человека» убить Игоря сам по себе не вызывает сомнений. Однако отдельные частности выглядят подозрительно. Не внушает доверия стремление «единого человека» очернить тех, кто в 1068 г. «поставил» киевским князем Всеслава Полоцкого. Свеоеобразную интерпретацию данному факту предложил Л. В. Черепнин. Он писал: «Интересы какой общественной группы выражал безымянный вечевой оратор? Об этом можно судить прежде всего по его словам, что в 1068 г., при Изяславе Ярославиче, в Киеве действовали „злии человеци". Раз он так именует восставших горожан, значит, он сам — представитель класса феодалов и, скорее всего, сторонник князя Изяслава Мстиславича. Надо думать, что перед нами агент правящих в Киеве князей Мономаховичей, желавших руками горожан расправиться с опасным для них и весьма непопулярным в городской среде Ольговичем»147. На наш взгляд, к летописному тексту, якобы копирующему зажигательную речь безвестного «киянина», надлежит относиться с большей осторожностью. Нельзя забывать, что «оратор» обращался к аудитории, состоящей преимущественно из простого люда, сродни хозяйничавшему в Киеве в 1068 г. Поэтому бранные эпитеты в адрес восставших в 1068 г. киевлян едва ли могли импонировать собравшемуся у св. Софии народу, а тем более воодушевить его на действия, желанные тем, кто с раздражением вспоминал о волнениях в Киеве почти восьмидесятилетней давности. Да и сопоставление происходящего в 1147 г. с происшествиями далекого 1068 г.— натяжка, рассчитанная на плохое знание прошлого или элементарную забывчивость «киян». Вот почему речь «единого человека», в той части, где говорится о зле, содеянном киевлянами в 1068 г., нам кажется изобретением самого летописца, отражающим его собственный взгляд на события 1068 г.

142 Там же, т. I. стб. 316.— В. И. Сергеевич, М. В. Довнар-Запольский, М. Н. Тихомиров предполагали, что на месте вечевых собраний у св. Софии стояли скамьи для сидения.— См.: Сергеевич В. И. Русские юридические древности, т. 2, с. 58; Довнар-Запольский М. В. Вече, с. 234; Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 224.

143 Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 224.

144 ПСРЛ, т. I, стб. 317; т. II, стб. 349.

145 Там же, т. I, стб. 316—317.

146 Там же, т. II, стб. 349.

Мы не станем причислять «единого человека» к агентам правящих в Киеве Мономаховичей. Иначе не понять, почему брат Изяслава Мстиславича князь Владимир, рискуя собой, спасал от разъяренной толпы Игоря Ольговича. Правда, старания Владимира не предотвратили убийство Игоря. Но отказывать ему в искренности побуждений было бы несправедливо148. Расправа

147 Черепнин Л.   В.  Общественно-политические  отношения... с.  257.

148 П. П. Толочко уличает Владимира и его окружение в лицемерии п фальши. При этом автор .не уверен в том, были ли вообще протесты Владимира, митрополита и тысяцкого против убийства Игоря. Но если они все-таки и были, убеждает П. П. Толочко, то выражались столь неэнергично, что «не воспринимались всерьез» (См.: Толочко П. П. Вече... с. 140). О том. что протесты имели место, рассказывает летописец, и от этого никуда не уйдешь (ПСРЛ, т. II, стб. 349). Но было еще и то, чего упорно не хочет замечать П. П. Толочко. Летописец говорит, как Владимир, соскочив с коня, прикрыл плащом обреченного на смерть Игоря, умоляя киевлян: «Братья моя, не мозите сего створити зла, ни убивайте Игоря». Однако «братья» в яростном опьянении «начата Игоря убивати и удариша Володимира, бьюче Игоря» (Там же, стб. 351—352). В Московском своде сказано, что люди «почаша» бить Владимира «про Игоря» (Там же, т. XXV, с. 42). По Ипатьевской летописи, которой кстати заметить, пользуется П. П. Толочко, события представлены еще в более худшем для Владимира обороте: «И тако людье яша Володимира и хотеша убити про Игоря» (Там же. т. II, стб. 352). «Людье» избили также и некоего Михаила, помогавшего Владимиру спасать Игоря. По меньшей мере странным выглядят после этого утверждения П. П. Толочко насчет отсутствия у Владимира должной энергичности при спасении Игоря. П. П. Толочко обвиняет Владимира в преднамеренной медлительности, фактически поощрявшей убийство. Попутно достается и некоторым историкам, которые-де не разобрались, что к чему. Так, М. Н. Тихомиров оказывается неправ, когда пишет о полной беспомощности княжеских людей в попытках спасти Игоря. П. П. Толочко удивлен тем, что М. Н. Тихомирова, «равно как и многих других исследователей, нимало не смутило то обстоятельство, что княжеские люди, в частности Владимир, ехавший на коне, подоспели к месту событий позже пеших киевлян». (См.: Толочко П. П. Вече... с. 140). Смеем уверить П. П. Толочко, что ни М. Н. Тихомирову, ни многим другим исследователям незачем было смущаться, ибо они знали летописные факты. Смутить здесь может, скорее, сам П. П. Толочко своей невнимательностью к летописи, где ясно написано, почему Владимир отстал от киевлян: «Они же кликнуша и поидоша убивать Игоря. И Володимер всед на конь погна. И народи идяху по мосту, он же не мога их минути, увороти коня на право, мимо Глебов двор, и въскореша Кияне перед Володимером». (ПСРЛ, т. I, стб. 317; т. II, стб. 349; XXV, с, 42).

«киян» над Игорем, произведенная вопреки воле князя Владимира, митрополита и тысяцкого, показывает самостоятельность вечевых собраний по отношению к княжеской власти, способность веча осуществлять принятые решения даже тогда, когда они не совпадали с планами знати 149.

 Какие выводы вытекают из анализа летописных материалов О киевском вече 1146—1147 гг.? Прежде всего подчеркнем, что рассмотренные нами вечевые сходы суть народные собрания в буквальном смысле слова. В их компетенции находились важнейшие общественно-политические вопросы, касающиеся войны и мира, избрания князей, назначения судебно-административных «чиновников» и др. Состав вечевых собраний социально неоднороден: здесь встречаются как простые люди, так и «лучшие», т. е. знатные. Нет досаднее заблуждения, чем то, согласно которому народ на вече являлся чем-то вроде послушной овечки в руках знати 150. Напротив, глас народный на вече звучал мощно и властно, вынуждая нередко к уступкам князей и прочих именитых «мужей» 151.

Соединившиеся на вече «люди» представляли грозную силу, часто одолевавшую княжескую дружину. В 1159 г., например, полочане задумали арестовать князя своего Ростислава и стали звать его «льстью у братьщину к святей Богородици к Старей на Петров день, да ту имуть и» 152. Князь, почувствовав недоброе, «еха к ним, изволочивъся в броне под порты, и не смеша на нь дьрзнути». На следующий день полочане153 под предлогом каких-то переговоров опять «начаша и вабити к собе». Ростислав резонно отвечал: «Вчера есмь у вас был, а чему есте не молвили ко мне». Однако он все же поехал на свиданье с полочанами и по дороге встретил своего детского, который предостерег: «Не езди, княже, вече ти в городе, а дружину ти избивають, а тебя хотять яти» 154. Ростислав поворотил коня и ушел с остатками дружины к брату в Минск, а в Полоцке приглашенный «людьми» сел княжить Рогволод 155.

149 Мы не можем принять мнение Б. А. Рыбакова (Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники, с. 109) о том, что Изяслав организовал убийство Игоря, поскольку это мнение ничем не доказано.

150 Толочко П. П. Вече... с. 130, 132, 140, 142.

151 Едва ли оправданы попытки некоторых ученых ослабить значение киевского веча.— См.: Белов Е. Об историческом значении русского боярства до конца XVII века.— ЖМНП, 1886, № 1, с. 69—77; П р е с н я к о в А. Е. Княжое право... с. 200.

152 ПСРЛ. т. II, стб. 495.

153 У летописца «полочане» — синоним слова «люди» (Там же, стб. 493—495). В. Т. Пашуто, рассматривая вече 1159 г. в Полоцке, предлагает довольно сомнительное объяснение. Он считает, что вечевое выступление 1159 г. против князя «возглавила купеческая „братыцина", которая хотела захватить князя обманом, а когда это не удалось, прибегла к помощи веча... Состав веча не раскрыт, но несомненна его связь с братыциной» (См.: Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 28). «Купеческая

Полоцкое вече, следовательно, распоряжалось княжеским столом по собственному усмотрению. Л. В. Алексеев, обозревая внутриполитическую жизнь Полоцкой земли, выявил «своеобразие» социального строя, выражавшееся «в развитии вечевого начала в XII в. и в слабости княжеской власти. Отношения полоцкого князя с вечем в XII в. носили характер его подчинения последнему» 156. Л. В. Алексеев верно, по нашему мнению, определяет значение полоцкого веча. Но он вряд ли прав, когда говорит о его своеобразии. Аналогичную роль играло вече и в других землях. Мы видели, как князь пасовал перед киевским вечем. Довольно активно действует вече в Ростово-Суздальской области.

А. Н. Насонов в свое время убедительно раскрыл несостоятельность представлений о ростово-суздальских князьях XII в. как самовластцах, подмявших вече 157. На северо-востоке он наблюдал «бытовые черты старой вечевой Киевской Руси, в основе своей общие укладу жизни всех волостей того времени, получавшие в различных волостях лишь различную степень и форму выражения в зависимости от местных индивидуальных условий волостной жизни» 158.

Деятельность веча в Ростово-Суздальском крае прослеживается прежде всего в связи с избранием князей. В 1157 г. «преста-вися» Юрий Долгорукий. Ростово-Суздальское «княжение» он передал младшим своим сыновьям Михалке и Всеволоду. Но «Ростовци и Суздальци, здумавше вси, пояша Аньдрея, сына его стареишаго, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суздали, занеже бе любим всеми за премногую добродетель» 159. Ипатьевская летопись присовокупляет к ростовцам и суздальцам еще владимирцев и сообщает, что Андрея «посадиша на отни столе

братыцина» — изобретение автора. Летопись ясно говорит, что Ростислав был приглашен «у братыцину на Петров день», т. е. на праздничный пир, устроенный полочанами (см.: Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1975, вып. 1, с. 326). Схватить Ростислава хотела не какая-то мифическая «купеческая братыцина», а все те же полочане — люди, собравшиеся сперва на пир, а потом на вече. 154 ПСРЛ, т. II, стб. 495.

155 Там же, стб. 495—496.

156 Алексеев  Л.  В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 290.

157 Насонов А. Н. Князь и город в Ростов-Суздальской земле.—Века, 1924, 1. с. 8—9. 27.

158 Там же, с. 27.

159 ПСРЛ, т. I, стб. 348.

Ростове и Суздаля н Володимири» 1б0. С. В. Юшков, полемизируя с В. И. Сергеевичем, пытался доказать невечевой характер избрания князя Андрея. На «отни столе» его посадила якобы правящая верхушка Ростово-Суздальской земли 161. Мы полагаем, что выражение летописца «здумавше вси» свидетельствует о вече 162. Необоснованным представляется нам и мнение Л. В. Черепнина, который писал: «Очевидно, Андрей Боголюбский был ставленником суздальских бояр, действовавших в союзе с городским патрициатом. Ни о каком участии веча в посажении Андрея данных нет. Действовал, по-видимому, городской совет» !63. Сошедшиеся на думу («здумавше») ростовцы, суздальцы и владимирцы — разве это не указание на вече?! А вот о «суздальских боярах» в летописи, действительно, нет и помину164. Она говорит о ростовцах, суздальцах и владимирцах, под которыми надо понимать свободных жителей (включая знать) Ростова, Суздаля, Владимира и прилегающих к ним сел165. Что касается «городского совета», то оставим его на совести исследователя, ибо летопись хранит полное молчание на сей счет.

После смерти Андрея Боголюбского снова возникла необходимость избрания князя. Летописец рассказывает, что ростовцы, суздальцы, переяславцы «и вся дружина от мала до велика съехашася к Володимерю», где условились звать на княжение Мстислава и Ярополка Ростиславичей 166. Как понять это сообщение? Указывает ли оно на созыв веча? Летопись не содержит упоминаний о вече. Но по некоторым косвенным данным полагаем, что под Владимиром в 1175 г. состоялось именно вечевое собрание, а не совещание бояр или делегатов от высших сословий, как считают А. Н. Насонов, В. Т. Пашуто, С. В. Юшков 167. Сам предмет обсуждения — замещение княжеского стола — склоняет к мысли о вече. Вопрос о том, кто будет новым князем, затрагивал всю волость, почему ко Владимиру и съехались представители наиболее крупных городов Северо-Восточной Руси: Ростова. Суздаля, Переяславля. Мы ошибемся, если примем их за бояр и верхи посада. Участники владимирской встречи были социально разнородны. Они принадлежали к различным слоям свободного населения, о чем говорит летописец, когда замечает, что во Владимир приехали «Ростовци и Суждальци, и Переяс-лавци, и вся дружина от мала до велика». Фразу «от мала до велика» нельзя воспринимать натурально, в смысле возрастном. Ее необходимо понимать в ключе общественном, т. е. как свидетельство о смешанном социальном составе объединившегося во Владимире люда, среди которого были и простые и знатные «мужи». А коль это так, можно предположить, что владимирский съезд 1175 г. являлся вечевым собранием общеволостного масштаба. Перед нами редчайшее показание летописи о созыве веча, где сошлись представители всей земли-волости.

160 ПСРЛ, т. II, сто. 490.

161 КХшков С. В. Очерки... с. 207—208.

162 См. с. 159 настоящей книги.

163 Ч е р е п н и п Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства., с. 390.

164 Не лучше обстоит дело и с «ростовскими боярами», о которых пишет Ю. А. Лимонов.— См.: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суз-дальской Руси, с. 80.

165 См. с. 234 настоящей книги.

166 ПСРЛ, т. I, стб. 371—372; т. II, стб. 595.

167 Па шут о В. Т. Черты политического строя... с. 44; Юшков С. В. Очерки... с. 208; Насонов А. Н. Владимиро-Суздальское княжество.— В кн.: Очерки истории СССР. Период феодализма IX—XV вв. М., 1953, ч. I, с. 329.—Ю. А. Лимонов думает, что то были ростовские, суздальские, переяславские и владимирские феодалы.— См.: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси, с. 84.

Существует,   правда,   иной  взгляд  на  события 1175  г.   Так, Л. В. Черепнин заявляет:  «Как только стало известно о гибели Андрея Боголюбского, „ростовци и   сужьдалци,   и   переяславци, и вся дружина от мала и до велика съехашася к Володимерю". Дружина здесь выделена особо от горожан („от мала и до велика", очевидно, надо понимать:   от   младшей   до  старшей).  Надо думать, это съезд руководящей   социальной   верхушки   четырех городов» 168. Летописный отрывок, по нашему убеждению, не дает оснований для подобных выводов. Л. В. Черепнин не объясняет, почему слова «от мала до велика» относит к дружине. Ведь с таким же успехом их можно отнести к ростовцам, суздальцам и пе-реяславцам, ибо порядок слов в тексте не позволяет связывать фразу «от мала до велика» только с последней частью перечисления  («дружиной»). Л. В. Черепнин также не разъясняет, почему   под   дружиной  разумеет   именно   дружинников,   старших и младших. Это, вероятно, следовало бы сделать, поскольку в древнерусском  языке  дружина — понятие  неоднозначное 169.  Возникает   далее  сомнение,  является   ли  «дружина»  в цитированном тексте элементом перечисления наряду с ростовцами, суздальца-ми и переяславцами. По всему вероятию, «дружина» здесь — суммарное название ростовцев, суздальцев и переяславцев 170.  Если это   так,   то  под  дружиной   надо   понимать   товарищей,   друзей в широком смысле слова. Справедливость нашего предположения подтверждает запись о событиях 1175 г., имеющаяся в Московском летописном своде конца XV в., содержащем вполне доброкачественные материалы по истории XII в.171.  В Своде читаем:

168 Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства... с. 391.

169 Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1977, вып. 4. с. 303.

170 Так понимает текст и Ю. А. Лимонов, но у него ростовцы, суздаль-пы и переярославцы — лишь феодалы, собравшиеся во Владимир, с чем мы решительно несогласны.— См.: Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси, с. 84.

171 Т и х о м и р о в   М.   Н. Крестьянские п городские восстания... с. 152.

«Уведевше же княжу (Андрея — И. Ф.) Смерть Ростовци и Суз-далци и Переяславци и въся объласть его снидошася в Володи-мерь...» 172. Таким образом, во Владимир «снидошася область», т. е. представители всей волости. Это свидетельствует, бесспорно, о вечевом сходе.

С Вечевые порядки в Северо-Восточной Руси ничем в принципе не отличались от того, что нам удалось видеть в других землях Киевской Руси. Не был тут исключением и Новгород.

Новгородское вече, подобно вечу других древнерусских городов, призывало и прогоняло князей. В Ипатьевской летописи под 1141  г. говорится о новгородцах, которые, изгнав князя Ростислава   Юрьевича,   «испросиша   у   Всеволода   брата   Святослава в Новгород и посадиша и Новегороде» 173. Правил Святослав дурно,   чем   вызвал   неудовольствие  у новгородцев:    «По  мале  же времени почаша въставати Новгородци у вечи на Святослава про его   злобу».   Князь,   встревоженный   назревающим   конфликтом, отправил гонцов в Киев к Всеволоду со словами: «Тягота, брате, в людях сих, а не хочю в них быти...» 174. Святослав смотрел, как в воду,— опасения  его  оправдались:   новгородцы,  вновь  сойдясь на вече, принялись избивать «приятеле Святославле про его насилье». Досталось бы и Святославу, не будь ему кумом тысяцкий, который выдал намерение новгородцев:  «Княже, хотять тя яти». Изрядно  перетрусив   («убоявъся»),  Святослав   «с  женою и дружиною  своею»   бежал  из  города175. Состав  новгородцев, «вставших»   на   вече,   распознать  не сложно.   Святослав   называет  их людьми. Это — верный знак, свидетельствующий о массовом характере вечевых собраний. В. Т.  Пашуто думает иначе. В летописных записях, уверяет он,  «состав веча не раскрыт, но ответственность за его деятельность несут „лешпие мужи"» 176. Автор не  до конца исчерпывает содержащуюся в источнике информацию,  проходя мимо  термина   «люди».  Больше того,  он  «людей» заслоняет   «лепшими  мужами»,  сделав  их виновниками  случившегося. Но так ли это?

Летопись рассказывает, что Всеволод, узнав о «тяготе в лю-дех» новгородских, послал в Новгород Ивана Войтишича, «прося у них (новгородцев. — И. Ф.) мужь лепших, и поймав е привед к Всеволоду» 177. Зачем понадобились «лепшие мужи» киевскому князю? Летописец связывает акцию Всеволода с его желанием заменить неугодного новгородцам брата Святослава своим сыном. Но тут пришла весть о волнениях в Новгороде и бегстве оттуда Ольговича. «Се слышав, Всеволод не пусти сына своего Святослава, ни мужии Новгородьскых, иже то бы привел к собе» 178. Вот и вся ответственность, какую понесли «лепшие мужи», задержанные, видимо, как заложники. Вряд ли это им было по душе. Следует иметь в виду, что они были задержаны Всеволодом по милости новгородцев, изгнавших Святослава. Отсюда заключаем: в Новгороде либо забыли о «лепших мужах» (что сомнительно), либо там нашлись силы, которые дали событиям ход, не вполне соответствующий видам знати. Эти силы олицетворяли рядовые новгородцы. Им и принадлежит главная роль в происшествиях 1141 г.179

172 ПСРЛ. т. XXV, с, 84.

173 Там же, т. П. стб. 306—307.

174 Талг же. стб. 307.

175 Там же.

176 Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 28.

177 ПСРЛ, т. II, стб. 307.

Точно такую же роль играли «меньшие люди» несколько раньше, изгнав в 1136 г. из Новгорода Всеволода Мстиславича: «Новгородьци призваша пльсковиче и ладожаны и сдумаша, яко нзгонити князя своего Всеволода, и въсадиша в епископль двор с женою и с детьми и с тъщею...»180. Всеволода держали под стражей два месяца, а потом «пустиша из города». Арест и последовавшее за ним изгнание князя были осуществлены по требованию веча181, где весьма активно действовали «людье» 182.

В 1148 г. князь Изяслав Мстиславич «иде в мале дружины Новугороду», чтобы увлечь новгородцев в поход против «стрыя» своего Юрия Владимировича. Накануне веча, которое должно было санкционировать выступление местной рати, Изяслав «пос-ласта подвоискеи и бириче по улицам кликати, зовучи къ князю на обед от мала до велика, и тако обедавше веселившася радостью великою, честью разидошася в своя домы»183. Вероятно, уже па этом грандиозном застолье Изяслав заручился согласием новгородцев идти на Юрия 184. Но последнее слово оставалось за вечем, и «на утрии» день князь велел звонить в вечевой колокол; новгородцы и псковичи «снидошася на вече»185. Изяславу «вечники» устроили бурную авацию. «Ты наш князь, ты наш Во-лодимир, ты наш Мьстислав», — восторженно кричали они. Призыв Изяслава нашел горячую и единодушную поддержку. Едва ли мы ошибемся, если примем данное вече за массовую сходку, или народное собрание186.

178 Там же.

179 Это подтверждается и тем, что новгородцы выступили против Святослава, возмущенные его «злобой» и «насилием» (Там же, т. II, стб. 307). Насилиям подвергались скорее «людъе», чем местная знать, с видными представителями которой князь находился даже в кумовстве.

180 НПЛ, с. 24, 209.

181 Что новгородцы и ладожане сошлись на вече, заключаем по термину «сдумаша» (см. с. 159 настоящей книги). Данный термин позволяет увидеть вече там, где о нем нет вовсе упоминаний. Например, мы не располагаем известиями о вечевых собраниях в Рязани. Значит ли это. что в городе, как считает А. Л. Монгайт, вече не функционировало (М о н -гайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961, с. 345). Отнюдь нет. Так, в 1177 г. на Лаврентьевской летописи узнаем, как рязанцы «сдумаша», т. е. согласившись на вече, выдали Всеволоду Юрьевичу враждебного ему Ярополка, укрывавшегося в Воронеже (ПСРЛ, т. I, стб. 385). По другому летописному сообщению, «рязанци вси» сходились на думу в 1207 г. (Там же, сто. 433). А. Л. Монгайт (М о н г а и т А. Л. Рязанская земля, с. 345—346) в «рязанцах» усматривает рязанскую знать, что неправомерно, поскольку летописец пользуется понятиями «рязанцы» и «люди» как взаимозаменяемыми (ПСРЛ, т. I. стб. 434. 437).

182 НПЛ. с. 24, 209.—О важной роли социальных низов в событиях 1136 г. см.: Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской Земле в XIV—XV вв. М., 1955, с. 84; Янин В. Л. Новгородские посадки. М., 1962. с. 71.

183 ПСРЛ, т. II, стб. 369.

Подобное собрание вырисовывается и в описаниях 1161 г., когда «вече створиша Новгородди и посласта к князю своему Святославу Ростиславичю и рекоша ему: Не можем дву князю держати, а пошли выведи брата Давыда с Нового Торгу". Он же не вередя им сердца, вывед брата, пусти и Смоленьску»187. Состав веча раскрывают последующие записи, повествующие о том, как все те же новгородцы, «мало веремя переждавше и створиша вече на Святослава». В тот момент князь сидел «на Городище у святого Благовещения», не подозревая, какой сюрприз ожидает его. Но вот «пригна к нему вестник и рече: „Княже, велико зло деется в городе, хотять тя людие яти"»188. Отсюда, ясно, что «людие» — участники веча. А это в свою очередь означает массовый характер упомянутых вечевых сходов. Во избежание сомнений на сей счет напомним, что с веча к Святославу «поиде мно-жьство народа людии и емше князя запроша в ыстебке» 189.

Столь же демократическим было вече, созванное в 1209 г. «на посадника Дмитра и на братью его». Об участниках собрания судим по косвенным данным, в частности по содержанию обвинений, обращенных в адрес посадника с его приспешниками, которые «повелеша на новгородьцих сребро имати, а по волости куры брати, по купцам виру дикую, и повозы возити» 190. Перечисленные злоупотребления выявлют тех, кто страдал от беззаконий Дмитра Мирошкинича: купцов, широкие круги горожан и волостного населения191. Они, по всей видимости, и вели вече за собой 192. Примечательно для нас еще и то, что по решению веча 1ЭЗ деньги, полученные от распродажи имущества «злодеев», новгородцы «розделиша по зубу, по 3 гривне по всему городу, и на щит» 194. Этот уравнительный дележ как нельзя лучше доказывает демократизм вечевой сходки 1209 г., покаравшей чересчур зарвавшихся правителей. М. И. Тихомиров думал, что «расправа с Дмитром носила характер наказания по закону провинившегося посадника» 195. Если мысль историка верна, есть резон говорить о полномочии веча в сфере политического суда 196.

184 Не имеет под собой никакой почвы предположение В. Т. Пашуто о том, что якобы Изяслав созвал на обед лишь городскую знать и с ней договорился о предстоящем походе, ибо князь, по сообщению летописи, пригласил новгородцев «от мала до велика».— См.: Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 28.

185 ПСРЛ, т. II. стб. 370.

186 Примечательно, что на этом собрании были представители новгородского пригорода Пскова.

187 ПСРЛ, т. II, стб. 510.

188 Там же.

189 Там же.— Несмотря на это достаточно красноречивое свидетельство летописи, В. Т. Пашуто предпочитает оставаться в неизвестности по вопросу о составе названных вечевых собраний (См.: Пашуто В. Т. Черты политического строя... с. 29). Автора можно понять, ибо, допустив «люден» (народ) как решающую силу на вече, он тем самым констатировал бы факт, диссонирующий с его общей концепцией древнерусского веча.

190 НПЛ, с. 51.

Таким образом, летописный рассказ 1209 г. позволяет заключить о деятельной роли веча в вопросах внутреннего управления и суда по делам политическим.

События 1209 г. в Новгороде — не последний пример вечевой активности народа (людей), фиксируемый летописью. Однако мы не станем привлекать новые иллюстрации, надеясь, что и на основании приведенного материала нетрудно составить достаточно определенное понятие о новгородском вече как органе народовластия 197.

Мы рассмотрели свидетельства источников, проливающие свет на существо древнерусского веча. Каким предстает оно перед нами?

191 Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания... с. 242— 243; М а в р о д и н В. В. Народные восстания в древней Руси XI—XIII вв.,

с. 95.

192 Участие волостного люда в сходке вполне вероятно, так как вече состоялось сразу же после возвращения из похода новгородского ополчения, в состав которого, надо полагать, входили и жители волости.— См.: Данилова Л. В. Очерки... с. 85.

193 В пользу этого предположения говорит организованность, с какой осуществлялись карательные санкции в отношении виновников зла, причиненного новгородцам.—См.: Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания... с. 243—244.

194 НПЛ, с. 51.— Несколько загадочно здесь звучит фраза «и на щит». По М. Н. Тихомирову, она свидетельствует о том, что новгородцы поступили с усадьбой Дмитра. как с вражеским городом, разграбили ее, взяли «на щит» (Т и х о м и р о в М. Н. Крестьянские и городские восстания... с. 243). Такому толкованию, на наш взгляд, препятствует одна тонкость, имеющаяся в летописном тексте, где сказано, что новгородцы не взяли «на щит», а разделили «на щит» имущество посадника. В целом же летописное известие надо, по-видимому, толковать следующим образом: новгородцы поделили деньги между горожанами («по всему городу») и ополченцами, жителями новгородской волости, только что вернувшимися из рязанского похода, принимавшими участие в вече и вместе с другими исполнявшими вечевое решение. Стало быть, «разделить на щит» — это разделить на каждого волостного воина.

195 Тихомиров   М.   Н.   Крестьянские   городские   восстания...   с.   240.

196 См. также: Дьяконов М. А. Очерки., с. 134.

197 Ср.: Мавродин В. В. Народные восстания в древней Руси XI—XIII вв., с. 90—91; Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики.—История СССР, 1970, № 1, с. 50—51; Подвиги н а Н. Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII—XIII вв. М., 1976, с. 104—108.

По своему происхождению вече — архаический институт, уходящий корнями в недра первичной формации. С переменами, происходящими в социальной структуре восточнославянского общества, менялось и учреждение: племенное вече эпохи первобытного строя отличалось от волостного веча второй половины XI—XII вв.

Нет оснований говорить о прекращении вечевой деятельности в X в. и о ее возрождении во второй половине XI—XII вв. в связи с ростом городов, как считал Б. Д. Греков198. Как показывают факты, веча собираются и в X, и в XI, и в XII вв.

Обращает внимание демократический характер вечевых совещаний в Киевской Руси. Вече — это народное собрание, являвшееся составной частью социально-политического механизма древнерусского общества.

Подобно тому, как в далекие времена народные собрания не обходились без племенной знати, так и в Киевской Руси непременными их участниками были высшие лица: князья, церковные иерархи, бояре, богатые купцы. Нередко они руководили вечевыми собраниями. Но руководить и господствовать — вовсе не одно и то же. Поэтому наличие лидеров-руководителей (заметим, кстати, что без них не в состоянии функционировать любое общество, даже самое примитивное) на вечевых сходах нельзя расценивать в качестве признака, указывающего на отсутствие свободного волеизъявления «вечников». Древнерусская знать не обладала необходимыми средствами для подчинения веча 199. Саботировать его решения она тоже была не в силах.

Компетенция вечевых собраний была довольно обширна. Вече ведало вопросами войны и мира, распоряжалось княжеским столом, финансовыми и земельными ресурсами волости, санкционировало денежные сборы, входило в обсуждение законодательства, смещало неугодную администрацию.

Вече в Киевской Руси встречалось во всех землях-волостях. С помощью веча, бывшего верховным органом власти городов-государств на Руси второй половины XI — начала XIII в.200, народ влиял на ход политической жизни в желательном для себя направлении.

Это важное социально-политическое значение масс в истории Киевской Руси находит объяснение в военной организации той поры, в степени вооруженности народа и его воинственности, о чем речь в следующем очерке.

198 П. П. Епифанов подверг убедительной критике эти построения Б. Д. Грекова.— См.: Епифанов П. П. О древнерусском вече.— Вести. Моск. ун-та. Сер. 9. История, 1963. Л» 3.

199 См. с. 214 настоящей книги.

Киевская Русь. Оглавление

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.