Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Подход советских войск к линии Маннергейма

Взятие высоты 

Капитан В. Коренский

Перед батальоном тов. Угрюмова стояла задача — занять высоту Безымянную, которая была важнейшим звеном узла сопротивления Кархулы.

От противника батальон отделяло большое болото, через которое протекала речка. С опушки леса, примыкавшего к болоту, высота Безымянная, господствовавшая над окружающей местностью, хорошо просматривалась. Она была покрыта лесом, опоясана двумя рядами колючей проволоки в пять кольев, в четыре ряда громоздились надолбы. Имелись сведения, что на высоте расположены дерево-земляные укрепления.

Высота Безымянная после боя

Высота Безымянная после боя

Времени до начала наступления оставалось немного. Надо было использовать его, чтобы получше разведать огневую систему противника. Наши разведчики проникли по болоту к речке и по несколько часов вели наблюдение.

Условия для наблюдения были плохие. Финны запрудили речку, и она, выйдя из берегов, затопила болото. Заболоченную местность тонким слоем покрыл снег, а под ним была еще не успевшая замерзнуть вода. Часами лежали разведчики в воде. Возвращались они промокшие, продрогшие, но каждый раз приносили ценные сведения о противнике. Один докладывал, что заметил в лесу костер, другой сообщал о движении отдельных групп противника, третий обратил внимание на то, что в одном месте на стволы сосен изредка падает красноватый свет. Усилили наблюдение за этим местом и определили, что свет падает через открывающиеся двери дзота.

Из мелких деталей, из отрывочных сообщений складывалась цельная картина расположения противника и его огневых точек. Она дополнялась и личным наблюдением командира батальона. Его наблюдательный пункт находился на скатах небольшой высотки. Разрыв авиабомбы вырыл здесь большую воронку. Ее расширили, сделали накат из бревен, установили стереотрубу, протянули связь.

Отсюда в бинокль иногда можно было наблюдать, как между деревьями шныряют финские секреты. Вот за толстой сосной прячутся две фигуры в белых халатах, к сосне прибиты планки, а повыше, в кроне, устроена деревянная площадка. Это финский наблюдательный пункт.

— Товарищ Угрюмов, а белофинны-то наблюдают за нами, — говорю я Угрюмову.

Не отрываясь от бинокля, глядя на верхушку сосны, в которой прячется наблюдатель, — Угрюмов отвечает:

— Пускай посидит до утра, мы ему весточку пришлем.

Утром в самом начале артиллерийской подготовки над толстой сосной вспыхнуло желтоватое облачко. Ударил град

шрапнели, ломая ветки, что-то рухнуло на землю. Длинный белый лоскут, зацепившийся за сук, долго еще болтался на ветру, напоминая об уничтоженном финском наблюдателе.

Еще с ночи ударил мороз, намокшие шинели замерзли, полы торчат во все стороны.

Мой дивизион вел артиллерийскую подготовку, “обрабатывая” укрепления и траншеи противника.

Снаряды ложились в районе расположения вражеских огневых точек. Огонь ослепил белофиннов, они не могли вести прицельной стрельбы. А наши роты уже двинулись вперед. Бойцы ползли по снегу, совершали короткие перебежки, снова ползли, разгребая одной рукой снег, а другой осторожно вынося вперед винтовку.

Дот белофиннов, замаскированный под сарай

Дот белофиннов, замаскированный под сарай

4-я рота, действующая на левом фланге, преодолев речку, стала втягиваться в лес, а 5-я рота и наступающая за ней уступом 6-я вышли на правом фланге к березовой роще.

Дивизион уже перенес огонь в глубину вражеской обороны.

— Товарищ Коренский, — окликает меня Угрюмов, — глядите, сарайчик-то ожил...

Сарайчик находился у березовой рощи на равном расстоянии от нас и от противника. Полуразваленный, с покосившейся крышей, он имел вид давно заброшенной постройки и так примелькался, что мы не обращали на него внимания.

Сейчас оттуда яростно бил станковый пулемет, и под его огнем 5-я рота вынуждена была залечь, зарыться в снег.

— ...Сыграйте-ка отходную этому мерзавцу, — продолжал Угрюмов, — да быстрее, не то мои молодцы скучают, в снегу лежа...

Я бросился к телефону. Командир батареи тов. Карпач немедленно перенес огонь по сарайчику. После третьей очереди снаряд разнес вражеское гнездо, сарайчик загорелся. Бойцы 5-й роты, проползая мимо тлеющих обломков, видели исковерканный пулемет, перевернутую и разбитую лодку с нерасстрелянными пулеметными лентами. Тут же валялись трупы двух вражеских пулеметчиков.

Когда роты достигли надолб, а смельчаки уже подползли к проволоке и стали прорезать проходы, открыли бешеный огонь два новых дзота. Они находились на высоте в глубине леса и не обнаруживали себя до последнего момента. Огонь не позволял нашим бойцам поднять головы. Наблюдатели по вспышкам засекли эти огневые точки. По дзоту, что был перед фронтом 4-й роты, открыла огонь батарея Карпача, а по тому, что на стыке 4-й и 5-й рот, — две другие батареи.

Через наши головы с визгом полетели снаряды.

...Наблюдательный пункт уже вынесен за речку, к отдельной сосне с бугорком. От артиллерийских залпов дрожит земля, с сосны осыпается иней. Сосредоточенный огонь батарей заставляет огневые точки противника умолкнуть.

Роты уже прорезали проволоку, и до нас доносится “ура”. Сначала приглушенно, потом все громче и громче несется победный клич. Чувствуешь прилив новых сил, когда слышится радостное “ура” уже с высоты, из глубины леса. Бойцы штыком и гранатой уничтожают врага во всех щелях.

Бой закончен к исходу дня. Высота Безымянная полностью очищена от противника. Пьяный офицер, прислонившийся к стенке траншеи, бессмысленно выпучив водянистые глаза, еще пытается разрядить в красноармейца свой пистолет, но валится, оглушенный крепким ударом приклада.

— Умри, гадина!

В траншеях в беспорядке разбросаны бутылки из-под вина, оружие, боеприпасы. Полторы роты похоронены под развалинами дерево-земляных укреплении и в траншеях на высоте Безымянной.

...Уже давно стемнело. Батальон Угрюмова, захватив высоту

оказался далеко впереди своих соседей. Их наступление на правом и левом флангах задержалось.

Выяснив обстановку, Угрюмов решил занять круговую оборону.

До глубокой ночи он отдавал распоряжения, обходил позиции своих рот, осматривал захваченные трофеи.

Трофейное оружие финнов

Трофейное оружие

До рассвета оставалось часа три. Можно было вздремнуть. Мы примостились в одном дзоте на площадке, где раньше стоял пулемет, амбразуру закрыли соломой, легли рядом и даже укрылись одеялом, брошенным финскими вояками.

На фронте, известно, какой сон. Смежишь глаза, и перед тобой проплывают картины только что отгремевшего боя, грезится, будто это уже новый бой и ты решаешь новые задачи.

Откроешь глаза, прислушаешься и снова впадаешь в забытье.

Едва рассвело, нас разбудил командир батареи тов. Ляшенко.

— Белофинны, — говорит, — прорвались и скапливаются в березовой роще.

Враг, выходит, у нас в тылу. Вытащили солому из амбразуры, глядим. Верно, — большая группа белофиннов мелькает в роще. Пулеметы — на лодочках, в руках — автоматы. Значит, ночью они проникли сюда, а теперь готовятся двинуться на высоту.

Времени терять нельзя. Надо накрыть врага в роще, не подпустить к Безымянной.

Связь! Есть ли связь с батареями? Вызываю первую, вторую — все в порядке. Батареи готовы к открытию огня. Нас отделяет от врага каких-нибудь 150 — 200 метров. Но твердо верю в своих артиллеристов.

Батареи ударили разом. Белые халаты заметались по роще, кинулись к опушке. Но по опушке хлестнули пулеметы.

Новые вихри железа и огня налетали на рощу, выметая оттуда начисто белофинскую нечисть. Через 30 минут все было кончено. Враг нашел себе могилу в березовой роще. Вся группа белофиннов была уничтожена.

Высоту Безымянную прочно держал в своих руках батальон Угрюмова. В боях за эту высоту батальон взял семь станковых и тринадцать ручных пулеметов, несколько сот винтовок и автоматов, много патронов. Финны потеряли около батальона. Вот почему бойцы, шутя, называли потом эту высоту не Безымянной, а Знаменитой.

Ночная разведка

Герой Советского Союза С. Комендант

Побывал я на Халхин-Голе, на польском фронте, а тут война — с Финляндией. Стал я просить командование отправить меня добровольцем. Мою просьбу удовлетворили. Попал я в 1-й батальон.

Начальник штаба полка тов. Москвин вызывает меня и спрашивает:

— Вы кем были?

— Был, — отвечаю, — и командиром отделения и командиром взвода.

— Ну, куда пойдете?

— Куда, — говорю, — потяжелее, туда и пойду.

— Пойдете вы в разведку!

— Есть пойти в разведку!

Разведывательной группой командовал старший лейтенант Березин. Он был опытным разведчиком и лично подбирал людей в свою группу. Собрал он нас и стал нам рассказывать, в чем заключается работа разведчика. Я сразу почувствовал, что тов. Березин любит свою опасную работу и старается нам внушить эту любовь. Когда он говорил о разведке, то не только нас увлек своим рассказом, но и сам увлекся. Глаза горят. Волнуется... Говорит со всеми, а смотрит на меня:

— Чтобы быть хорошим разведчиком, помимо личного героизма, бесстрашия и отваги, надо обладать железными нервами, волей, находчивостью, умело ориентироваться в любой обстановке. Надо иметь хорошую память, быть физически выносливым, знать компас, хорошо владеть всеми видами оружия. А самое главное — быть верным и преданным сыном Родины, не щадить своей жизни для ее блага!

Потом вдруг обращается ко мне:

— Правильно я говорю?

— Очень даже правильно, товарищ старший лейтенант. — Пойдете моим помощником? — снова говорит он мне. Вначале я не понял. То ли он спрашивает меня, то ли приказывает.

— Я никогда в разведке не работал, товарищ старший лейтенант. Боюсь не справиться...

— Дело за вами! Захотите — научитесь. Вот сегодня ночью в разведку пойдем... Присматривайтесь, учитесь! Наша работа опасная и нужная. Понятно? Собирайтесь! В 23 часа выступаем. — Командир дружески посмотрел на меня и ушел...

Темной ночью мы отправились в разведку, и эту ночь я буду помнить всю жизнь.

Снег отливал синевой и хрустел под ногами. Мы шли гуськом. Впереди старший лейтенант Березин. Наши белые халаты сливались со снегом. Шли молча, настороженно. Я иду последним. Стараюсь не терять из виду впереди идущего и одновременно вглядываюсь в темноту, хочу первым заприметить врага.

На опушке молодого леса Березин дал нам знак залечь и тихо прошептал:

— Там, левее, проволочные заграждения. Нужно перерезать проволоку. Сделайте проходы для наступления пехоты. Еще требуется разведать огневые точки противника и нанести их на карте. Понятно?

— Понятно, товарищ старший лейтенант, — ответил старший дозора.

Березин отобрал трех разведчиков и под командой старшего направил их выполнять задание. Они взяли с собой ножницы и исчезли в темноте.

Лежу я на снегу и провожаю взглядом товарищей. За себя не волнуюсь: немало мне пришлось пережить на Халхин-Голе. А вот за ребят, за этих четырех, с которыми познакомился только сегодня и которые стали мне близкими и родными. Очень волнуюсь, хоть и стараюсь скрыть свое волнение, потому что вижу, как командир за мной наблюдает. Прислушиваюсь. В лесу тишина такая, что в ушах от нее звенит...

Вдруг слышу выстрел... другой... третий... Заработал автомат, как будто град бьет по железной крыше.

— Обнаружили! — шепчет Березин. Стрельба смолкла так же неожиданно, как и началась.

Напряженно ждем. Прислушиваемся к каждому шороху. До боли в глазах всматриваемся в ночной мрак...

Внезапно около меня раздался шелест ветвей, шуршание снега и легкий стон. Я сначала растерялся. Дергаю за халат Березина, а он тоже услышал и делает нам знак “приготовиться”. Вынули мы наганы и приникли к самому снегу.

— Свои! — шепчет Березин и поднимается, встречая разведчиков, которые несли на халате раненого бойца.

У меня от сердца отлегло, когда увидел своих товарищей.

— Товарищ старший лейтенант, задание не выполнено. У самой проволоки нас обнаружил финский секрет. Обстреляны. Ранен один боец.

— Куда ранен? — спрашивает Березин старшего разведчика.

— В плечо.

— Перевязку наложили?

— Да! Только намокла она от крови.

— Двоим отнести раненого на медицинский пункт, — приказывает Березин.

— Есть отнести раненого, — повторяет приказание старший разведчик и вместе с другим бойцом уносит раненого.

Снова ждем. А нет ничего хуже, как ждать ночью в разведке. Березин снова отбирает троих, дает им ножницы и посылает перерезать проволоку. Они уходят. Лежу я рядом с командиром и вижу, как он волнуется, а от нас хочет скрыть свое беспокойство. Мне было обидно, что бойцы не сумели выполнить приказание старшего лейтенанта. Сам бы пошел, да боюсь просить разрешения, не пустит...

По лесу прокатился металлический звон, и сейчас же, как и раньше, застрекотал автомат.

— Опять обнаружили, — зло шепчет Березин, — не спят, черти! Теперь нам надо уходить отсюда. На этом участке ничего не выйдет.

Скоро вернулись и бойцы, высланные вперед. Березин обрадовался, что они пришли без потерь.

— Мороз сильный, товарищ старший лейтенант. Проволока под ножницами так и звенит. Финны по звону и бьют. Насилу ушли...

— Товарищ, старший лейтенант, разрешите, пойду я, — обращаюсь с просьбой к командиру.

— А перережете? — пытливо спрашивает меня Березин.

— Конечно! Иначе я и не вернусь! — отвечаю я уверенно.

— А вы знаете задачу? Знаете? Ну, хорошо, идите. Только поосторожней. Они теперь начеку! Вдвоем пойдете.

— Есть идти вдвоем, товарищ старший лейтенант.

Взял я ножницы и пополз вперед. Вслед за мной направился и боец, один из только что возвратившихся красноармейцев, выделенный командиром мне в помощь.

Недолго ползли мы по лесу, а я уже здорово устал с непривычки. Надо пробираться без шума, чтобы самого себя не слышать, а тут все кругом мешает; и холод, и винтовка, и ветки, что на дороге лежат.

Добрался я до опушки, вижу небольшую высотку. Вокруг нее густой кустарник. Туда нужно пробираться через заснеженную лужайку, а она открыта со всех сторон.

Я приподнялся, маскируясь ветками, осмотрел местность, а потом подполз к бойцу и шепчу ему на ухо:

— Будем опушкой до проволоки добираться. Лужайка на верное пристреляна финнами. Сколько там проволоки?

— Семь колов, — отвечает мне боец.

Думал я, думал, и пришла мысль обмануть белофиннов. Да только за товарища своего боялся — выдержит ли он? Решил его испытать. Подвинулся к нему еще ближе, обнял его и дружески спрашиваю:

— Женат?

Красноармеец смотрит на меня удивленно и отвечает:

— Нет.

— Родные есть?

— Отец, мать, сестра в школу ходит, брат в армии политруком, — шепчет он мне в ответ, но чувствую, что парень озадачен моими вопросами.

— Комсомолец?

— Да! С 1936 года.

— А ты парень рисковый? — спрашиваю его.

— Что? — переспросил он.

А я решил ему план мой выложить и в упор говорю:

— Не трус ты?

— Я в Красной Армии служу! Понятно? — обиженно шепчет он. — В разведке говорить не полагается. Что ты ко мне пристал с расспросами? Если за старшего назначен, приказывай...

Вижу, — парень обижен и раздражен, но делаю вид, что ничего не замечаю.

— Вот это правильно, — говорю ему, — ты возьмешь немного вправо. Окопайся поглубже и бей лопатой по проволоке, что есть силы, делай вид, что режешь ее. Финны по тебе огонь откроют, ты пережди, а потом снова бей. Пусть они думают, что это ты режешь проволоку. Понял?

— Понял! А ты, я вижу, со смекалкой, — шепчет он мне. Ну думаю, дошло до парня, понял он мою хитрость.

— Давай, двигай, — говорит он мне.

Поползли мы по опушке до проволоки. Оставил я его чуть правее, а сам дальше пополз к самым кольям. Забрался под проволоку, взял в обе руки ножницы и стал приспосабливаться, как удобнее резать. Сообразил, что если лечь на спину и резать вытянутыми руками, то это всего безопаснее: и для финнов мишенью не будешь и проволока колючками не издерет. Только для этого надо большую физическую силу иметь, а я этим похвастаться не мог, особенно после ранения на Халхин-Голе.

Все же решился испробовать. Лег на спину, вооружился ножницами и жду сигнала.

Проволока, скованная морозом, как струна, зазвенела от сильных ударов моего помощника, и тут я начал действовать. Сразу же перекусил ножницами проволоку. Она, свертываясь клубком, как змея, заныла на все лады, оглашая скрежетом и звоном воздух. Тут же застрекотал автомат. Его поддержали пулеметы. Но финны били только в направлении, где был мой товарищ, ибо моей работы они не замечали. Как только мой помощник смолкал, стрельба прекращалась, но чуть он снова начинал бить по проволоке, они открывали огонь. Я же терпеливо продолжал резать проволоку, продвигаясь на спине все дальше и дальше, перегрызая острыми ножницами, как зубами, колючую изгородь. Наконец, сделал два прохода.

Выполнив первую часть задания, я решил пойти дальше в разведку и выявить огневые точки противника. Но раньше я решил захватить с собой бойца, который продолжал дубасить по проволоке, не зная, что я уже кончил свое дело. К тому же он каждую секунду рисковал жизнью.

В момент, когда финны прекратили огонь, я дополз до него и крепко пожал ему руку.

— Спасибо, браток! Молодец! — шепчу ему. — Если бы не ты, вовек бы эту проклятую проволоку не перегрызть. Они ее тут столько намотали, что у меня руки отнялись, пока ее резал.

Боец был очень доволен моей похвалой.

— А теперь пойдем в разведку. Дорожку сделали, легко будет идти, — сказал я ему и пополз к проходу, который только что был прорезан.

Финны, уверенные, что уничтожили нас, прекратили огонь. Мы ползли по снегу, перекатываясь с боку на бок. О нас можно было подумать, что это ветер поднимает снег и метет его перед собой.

Только переползли через проход, как мой товарищ зацепил винтовкой конец срезанной проволоки; она издала легкий звон.

Финны сразу обнаружили нас и открыли огонь трассирующими пулями.

Я увидел, как пуля попала в моего товарища. “Убили!” — решил я и вмиг зарылся в снег. Вдруг услыхал шорох. Обернулся, вижу мой “убитый” ползет ко мне.

— Ранили? — тихо спрашиваю его.

— Нет! Только шинель испортили! Прожгли, сволочи!

— Тише, — предупредил я его и пополз к небольшому бугру, который заметно выделялся на снежной целине. Чуть подползли туда, боец тащит меня за халат и головой показывает в сторону. Метрах в десяти от нас пристроился финн с автоматом.

Мой товарищ вынул гранату. Я его поймал за руку, удержал.

— Нельзя, — шепнул ему. — Обнаружим себя, сведений не принесем, а уничтожить его всегда успеем.

Боец подчинился, но шепот мой выдал нас. Финн повернул автомат и открыл огонь по бугру, за которым мы прятались.

Лежим без движения. Только бугорок нас и спасает, а финн строчит из автомата, не жалея патронов.

Вдруг я почувствовал удар в плечо.

“Ранили”, — подумал я, но сильной боли не почувствовал и продолжал лежать, как мертвый. Вот тут-то до меня дошли слова Березина о том, что много выдержки нужно разведчику. Только у моего товарища по молодости лет ее мало было. Несмотря на стрельбу финна, он вдруг пополз от меня влево, и вскоре я увидел только его ноги.

“Что с ним? — думаю. — Ранен или пополз в яму? Надо его выручать, если ранен”.

А финны, как назло, ведут такой огонь, что я сдвинуться с места не могу.

Мой товарищ пролез в канаву и пополз по ней, решив прорваться за проволоку к своим. Но увидел, что по канаве к нему навстречу ползут финны, чтобы окружить нас и взять живьем. Он пополз обратно и предупредил меня.

— Мы, кажется, попадаем в плен! — шепчет он мне и рассказывает, что увидел в канаве.

— Не может быть!

— А вот смотри!

Он показал на ползущих по канаве финнов и тут же застонал. Я повернулся к нему, спрашиваю:

— Тяжело?

— Тяжело, — шепчет он со стоном, держась за бок.

— Можешь отползти назад?

— Попробую, — отвечает и ползет вниз.

— Старайся, браток, старайся отползти, а я их тем временем задержу, — обнадеживаю я своего товарища, хотя понимаю, что дело почти табак.

Вынул гранату и лежу. Подпустил финнов поближе и бросил в самую гущу...

А финн-автоматчик заметил моего товарища и открыл по нему огонь. Я в автоматчика вторую гранату, — от него только мокрое место осталось. Отползаю назад. Финны рычат, на меня скопом лезут. Я в них гранату... они отступают. Ползу назад, а мысли — о товарище.

Отполз он до середины проволоки или нет?

— Потерпи, браток, сейчас помогу, — шепчу ему, как будто он может меня услышать.

Вдруг у меня потемнело в глазах.

“Ослеп, что ли? — думаю. — Почему же глазам не больно?”

“Каска”, — догадываюсь я. Она надвинулась мне на глаза, и я ничего не вижу. Поднимаю, а она снова на глаза лезет, сдвинуть совсем не могу, ремешком под халатом у подбородка стянута. Приподняться нельзя — убьют, а проход никак не найдешь. И ползаю я у проволоки, как слепой щенок, пока проволока не зацепила меня за халат и не опутала колючками, словно паук. И вот я уже не могу вырваться.

“Ну, теперь живьем возьмут! Лучше смерть, чем плен”, — думаю, а сам пытаюсь освободиться от проволоки. Но паники — никакой. Соображаю, что винтовка вылезла вверх и видна. Я ее под себя. — Опасаясь, что могут быть видны черные перчатки, прячу их... Мозг работает, как часы. Маскируюсь халатом, стараясь слиться со снегом. Лежу, не дышу. Чувствую, как финны проходят мимо, ищут меня и не могут найти... Проходят во второй раз — совсем близко. Слышу, как бьется мое сердце. Крепко сжимаю в руке наган...

“Дорого, гады, я продам вам мою жизнь!” — думаю про себя, а биение сердца остановить не могу. Мне кажется, что оно бьется слишком громко, и его услышат.

Финны отходят все дальше и дальше. Они уже метрах в двадцати. Напрягаю последние усилия и вырываюсь из проволоки, оставляя на ее прожорливых зубьях клочья белого халата и тела своего с кровью. Вскоре нахожу проход, посредине которого лежит мой боец. Подползаю к нему, прикладываю ухо к сердцу... Убили, гады! Такая меня злость взяла! Какого парня ухлопали!

Финны снова по мне огонь открыли. Взвалил я на себя мертвого товарища и пополз к нашим.

В это время меня одна пуля ударила в бок, другая в руку. Сжал зубы и ползу, — убитого не выпускаю. Не оставлять же мне его на растерзание этим волкам. Погиб комсомолец смертью храбрых. Я и решил, что мой долг — спасти его тело, чтобы хоть после смерти отдать ему должное за мужество и героизм.

Еще два ранения получил я... Чувствую, что истекаю кровью, а товарища не бросаю. Отдохну и дальше ползу, а главное — стараюсь не потерять сознания, чтобы донести старшему лейтенанту об огневых точках, которые я разведал.

Березин, как услыхал стрельбу, прибежал на помощь и нашел меня уже в лесу. Я ему все доложил и тут же сознание потерял — больно много крови ушло из меня.

Пролежал я несколько дней в госпитале и вернулся в разведывательную группу...

Теперь я знал, что такое разведка, понял, как нужна моя служба Родине, а потому, вернувшись из госпиталя, снова попросился в разведку. Но повторяю — этой ночи я никогда не забуду.

Тактический ход артиллеристов, обнаружение ДОТов

Старший лейтенант К. Викентьев

Когда наш полк достиг поселка Кивиниеми на берегу Суванто-ярви, противник занял оборону по северному берегу озера и реки Вуоксен-вирта. Отступая, белофинны взорвали железнодорожный мост и укрепились в четырех дотах, построенных у северного берега водопада Кивиниемен-коски. Это был мощный узел сопротивления. Он давал возможность простреливать все окрестные ложбины, дороги и тропы.

Мост у Кивиниеми, взорванный белофиннами

Мост у Кивиниеми, взорванный белофиннами

Под покровом ночи, при круговом охранении, у самого берега водопада нами был вырыт глубокий окоп с мощным перекрытием. От ближайшего дота его отделяло не более 150 — 200 метров. Ночью же командир батареи полковой артиллерии старший лейтенант Стрельбицкий занял этот наблюдательный пункт и в течение следующего дня детально просмотрел расположение дотов и их амбразуры.

На другой вечер Стрельбицкий доложил о своих наблюдениях начальнику полковой артиллерии и предложил смелый план. Речь шла о том, чтобы вывезти противотанковое орудие по дороге к водопаду, пользуясь темнотой, и с наступлением рассвета обстрелять амбразуры ближайшего дота. На случай, если орудие попадет под артиллерийский и минометный огонь противника, решили подготовить 76-миллиметровую батарею к стрельбе с закрытых огневых позиций.

План был одобрен.

На рассвете 25 декабря, когда начали выдвигать пушку, командир орудия Иванов привязал к лафету длинный, прочный канат и оставил его концы в 100 метрах позади, за бугром. Впоследствии его инициатива принесла немалую пользу.

Стало светать. Орудие открыло меткий огонь по амбразурам дота. Послышались глухие взрывы. Из амбразур показался дым. Орудие успело выпустить около 30 снарядов. Затем, как мы и предполагали, оно подверглось сильнейшему огню из фланговых точек противника. Всю свою огневую силу белофинны направили против одного небольшого орудия.

Расчет принужден был покинуть орудие и залег в соседней лощинке.

Убедившись, что около орудия никого нет, противник прервал огонь. Белофинны стали выжидать, уверенные, что расчет скоро вернется, чтобы забрать орудие. Тут-то и пригодилась выдумка Иванова.

Враг просчитался! Расчет воспользовался передышкой и, искусно применяясь к местности, пробрался назад, к концам каната.

— Раз, два, взяли! — скомандовал Иванов.

Белофинны сразу заметили, что орудие тронулось с места. Снова открыли они сильнейший ружейный и пулеметный огонь, а вскоре ввели в действие и минометы. Но, к недоумению противника, орудие продолжало откатываться все дальше.

Враг понапрасну израсходовал большое количество боеприпасов. Орудие было благополучно оттянуто в укрытие. Наша артиллерия с закрытой позиции продолжала интенсивно обстреливать те огневые точки белофиннов, которые дополнительно обнаружили себя при попытке уничтожить загадочное “самодвижущееся” орудие.

Темная ночь. Полное безмолвие на северном берегу реки Вуоксен-вирта. Местность кажется вымершей. Но это впечатление обманчиво. Бойцы и командиры 4-й роты, расположенной на противоположном берегу, знают, что враг хитер. Белофинны тщательно замаскировались и ждут удобного случая для нападения.

Неоднократно противник пытался небольшими группами просочиться через этот участок. И каждый раз он наталкивался на наши полевые караулы и засады.

Рота вместе с приданным ей взводом полковой артиллерии должна была обеспечивать стык двух полков. Ночью 12 января рота, как и всегда, занимала боевой порядок, имея систему полевых караулов, засад и патрулей. Часть бойцов, свободная от нарядов, отдыхала в землянках. Взвод полковой артиллерии стоял на своих огневых позициях под охраной бойцов из одного орудийного расчета.

Часовые прислушиваются к малейшему звуку. Все также безмолвен северный берег Вуоксен-вирта. Но вот бойцу Алексееву послышалось, будто что-то зашуршало в лесу... Потом все стихло, и снова раздался шорох, сдавленный кашель...

— Гляди в оба, Ситников, а я сообщу командиру взвода, — шепнул Алексеев товарищу и быстро направился по ходу сообщения к землянке.

Командир взвода лейтенант Глазунов подал команду. Бойцы немедленно заняли свои места у орудий.

Проходили секунды. Они казались бесконечно долгими. Но нужна была выдержка. И вот лейтенант разглядел ползущих белофиннов. Они двигались вперед, стараясь полукольцом охватить роту.

Как выяснилось потом, это был большой отряд, численностью до батальона. Он форсировал Вуоксен-вирта на соседнем участке, чтобы, пользуясь ночной темнотой, неожиданно ударить с тыла.

Враги были видны уже совсем отчетливо.

— Картечью, беглый огонь!

Не прошло и секунды, как густой сноп картечи ударил по врагу. Белофинский офицер, вскочив, в бешенстве закричал;

— В атаку!

Но быстрота артиллеристов и внезапный огонь ротных пулеметчиков сделали атаку невозможной. Новый сноп картечи. Груды убитых и раненых. Снова картечь...

Неся огромные потери, враг обратился в паническое бегство. Хитрость не удалась. Стык двух полков по-прежнему оставался недоступным для белофиннов.

Минометы помогли разведке

Старший лейтенант Н. Блохин

Мы находились перед укрепленным районом противника — Сипрола, входившим в западную часть линии Маннергейма.

Долго вели разведку наблюдением и, наконец, пришли к выводу, что на высоте справа от нас находятся два и слева один дзот, по некоторым признакам, с длинным ходом сообщения. Ни один из этих дзотов огня не вел: финны не хотели преждевременно себя обнаруживать.

Однако все эти данные, добытые наблюдением, нас не удовлетворяли. Батальон должен предпринять наступление, но вести его, не имея точных и проверенных сведений, нельзя.

В разведке

В разведке

Решили выслать разведку во главе с командиром отделения тов. Дориенонашвилли.

Видим: разведка ползет по открытому месту, но противник молчит. Он открыл огонь, когда разведчики уже находились В 100 метрах от правого дзота. Мы его точно засекли, и больше нам от финнов ничего не надо было.

Тов. Дориенонашвилли приказывает разведке отойти за большие камни, расположенные между правым и левым дзотами. Бойцы поползли к камням, но оттуда финны повели огонь из автоматов.

Разведка очутилась под перекрестным огнем. Нельзя продвинуться ни вперед, ни назад. С трудом удалось укрыться за бугром, что метрах в тридцати от камней.

Укрылись. Лежать трудно. Нельзя поднять головы. Надо помочь разведке артиллерийским огнем.

Задача, конечно, трудная. Ведь в тридцати метрах от цели находится наша разведка. Как бы не задеть ее... Тут от артиллериста требуется очень точная, я бы сказал, изящная работа.

Артиллерия открыла огонь. Разведчики потом рассказывали, что осколки падали очень близко, но никого не задевали.

Артиллеристы работали точно, но ничего не добились. Нужен был навесный огонь. Обратиться к гаубичному дивизиону? Но что получится, если наша 152-миллиметровая гаубица обрушится на камни? От наших разведчиков и следа не останется.

Единственным оружием, которое могло здесь помочь, был миномет.

Командир минометного взвода лейтенант Синаев выбрал хороший наблюдательный пункт, подготовил точные данные и приказал открыть огонь.

Первая мина разорвалась — недолет.

Вторая мина разорвалась — перелет.

— Батареей огонь!

И финны за камнями были уничтожены. Тем временем пушка “ослепляла” вражеский дзот. А наша разведка? Как только начал работать миномет, тов. Дориенонашвилли приказал “готовиться к отплытию”. Десяти минут не прошло, как смельчаки были уже с нами.

Надо помогать своей разведке. Плох тот командир, который, отправив разведку, забывает о ней. Нет, ты сумей организовать помощь разведке огнем. Ведь разведке вернуться зачастую труднее, чем продвинуться вперед.

А сведения разведки, о которой я сейчас рассказывал, были очень интересными; разведчики многое сумели заметить. 20 декабря, учтя эти данные, мы, имея впереди себя танки, повели наступление, сильно потрепали финнов, выбили их из дзотов и заняли высоту.

Спасение сбитого советского лётчика от финнов

Политрук Н. Панягин

Засев в укрепленном районе вдоль северного берега реки Вуоксен-вирта, белофинны, под прикрытием ночной темноты, мелкими группами проникали в наше расположение. Группы эти имели задание — нарушать связь, нападать на штабы и на обозы, подбрасывать контрреволюционную литературу.

Станковый пулемет на огневой позиции

Станковый пулемет на огневой позиции

В двадцатых числах декабря командир роты решил организовать небольшой подвижной отряд из смелых и инициативных товарищей, коммунистов и комсомольцев, для борьбы с диверсионными шайками противника. Это был наш боевой актив. Командиром этой группы был назначен старшина Игнашев.

23 декабря командир и я собрали группу и поставили перед ней задачу: произвести разведку берега в районе мыса Лехтиниеми, откуда чаще всего просачивались белофинны. Мы уже собирались разойтись по землянкам, как вдруг на командном пункте роты раздался телефонный звонок. Говорил командир батальона капитан Фирстаков.

Оказалось, что белофинны подбили наш самолет. Он не смог дотянуть до своего берега и сделал вынужденную посадку на льду реки Вуоксен-вирта, в расположении противника, метрах в пятидесяти от вражеского укрепленного берега. Командир батальона отдал приказание — спасти летчика и не допустить, чтобы самолет попал в руки врагу.

Мы решили выполнить это задание силами созданной нами группы.

Заместитель политрука Пучков, Игнашев и еще несколько смельчаков облачаются в маскировочные халаты, запасаются гранатами, берут автоматы, ручной пулемет и в 16 часов выступают по льду реки в указанном направлении. Погода благоприятствует им. Крутит метель, вьюга вздымает тучи снега” и можно незаметно подобраться к берегу противника.

Проходит минута, другая, и группа исчезает из виду. С берега ее поддерживают огнем две батареи, которые бьют по укрепленным позициям противника. Не отстают и минометчики.

А следом за группой высылаются на середину озера два станковых пулемета, чтобы прикрыть ее отход после выполнения задачи.

На сердце тревожно. Как-то справятся наши смельчаки с этим труднейшим делом? Напряженно вглядываемся в запорошенную снегом даль, прислушиваемся. Слышно только, как рвутся наши снаряды.

Но вот со стороны противника раздалось несколько винтовочных выстрелов. Застрочила пулеметная очередь. — Началось!..

* * *

Группа продвигалась по льду, все ближе подбираясь к намеченной цели. Уже бойцы были недалеко от самолета, когда с берега раздались первые выстрелы.

— Заметили, дьяволы!..

По приказу Пучкова, бойцы залегли на снегу, не обнаруживая себя, а Пучков с Игнашевым начали подползать к самолету. Стрельба с финского берега усилилась. Из дотов, расположенных там, был открыт перекрестный огонь. Но заместитель политрука и старшина уже подползли к темневшей на льду машине.

Летчик оказался рядом. Выяснить положение было делом нескольких секунд. Самолет подбит, шасси поломано, и тащить машину к нашему берегу нет ни сил, ни возможности. Радист убит, сам летчик ранен. Надо спасти летчика и уничтожить самолет.

Темнело. Не видя цели, белофинны стреляли наугад. Пули свистели со всех сторон. Пучков и Игнашев отползли вместе с летчиком к залегшим на льду бойцам и передали раненого товарища красноармейцу Петельникову.

— Отправляйтесь назад и доставьте командира на командный пункт.

— А вы, товарищ заместитель политрука?

— Мы с Игнашевым будем заканчивать боевое задание. Надо еще уничтожить самолет.

И два смельчака снова поползли вперед. Скоро с берега мы увидели пламя горящего самолета.

* * *

Огонь противника стал еще сильней. Это был настоящий ливень свинца. Но приказ уже выполнен, и Пучков с Игнашевым медленно, вплотную прижимаясь ко льду, начали отползать к своему берегу. Вдруг Игнашев тихо вскрикнул.

— Чего ты?..

— В ногу ранили, гады!..

Положение осложнилось. Спасти товарища, друга, — вот что стало для Пучкова новым боевым заданием.

Ползти пришлось медленнее. Задерживал движение и взятый с собой ручной пулемет. Все же Пучкову удалось оттащить старшину метров на двести от горящего самолета. Остановились. Трудно ползти, а подняться под бешеным огнем противника было попросту невозможно.

— Переждем тут маленько! Скоро стемнеет! — шепнул Пучков товарищу.

И верно. Вскоре стемнело. Огонь белофиннов стал утихать. Но едва смельчаки решили двигаться дальше, к своему берегу, как увидели приближающиеся к самолету со стороны мыса силуэты врагов.

Надо было быстрей уходить. Пучков снова потащил раненого товарища, не выпуская из рук пулемета. Он выбивался из сил.

Вдруг белофинны заметили смельчаков. Они что-то залопотали по-своему и стали рассыпаться цепочкой. Пучков понял, что враги хотят обойти их и взять в плен.

В минуту опасности мысль стала работать особенно отчетливо. Быстро родилось решение. Направив ручной пулемет на чернеющие вдали фигуры белофиннов. Пучков громко скомандовал:

— Рота, приготовиться к атаке! Пулеметы, огонь! — и сам открыл стрельбу из ручного пулемета.

Белофинны растерялись и, вообразив, что перед ними действительно превосходящие силы, начали поспешно отходить к своему берегу.

Хитрость удалась. Воспользовавшись замешательством противника и наступившей темнотой, Пучков снова потащил Игнашева, который сам уже почти не мог двигаться. Но и силы Пучкова иссякли. Особенно стеснял движение пулемет. А надо было спешить.

— Человек — дороже пулемета. Прежде всего нужно спасти товарища... Но и пулемета враг не получит!

Быстро, насколько позволяли окоченевшие руки. Пучков разобрал пулемет по частям и разбросал их в разные стороны, подальше одну от другой.

— Поползли, друг, дальше!..

* * *

Вот уже и свой берег. Вправо и влево тянется лес. Людей не видно и не слышно. Но на душе уже спокойнее. Главная опасность позади.

Пучков осматривает местность. Соображает, что они немного сбились с направления и вышли правее. Надо срочно добраться до роты, но Игнашев не может: раненая нога слишком дает себя чувствовать, да и руки обморожены. Как быть?

— Я тебя тут укрою, а сам добегу до роты. Захватим носилки и придем за тобой, — говорит Пучков товарищу.

И он оттаскивает Игнашева в прибрежные кусты, поудобней укладывает его, закрывает хворостом.

— Для маскировки. Да и теплей будет...

Мы долго прождали Пучкова и Игнашева в условленном месте. По перестрелке у вражеского берега старались угадать, что там происходит. Как долго их нет! Грустные мысли проносятся в голове:

— Неужели погибли? Эх, жаль! Такие замечательные, боевые товарищи!..

И вдруг раздается знакомый голос Пучкова:

— Разрешите доложить, товарищ политрук! Боевое приказание выполнено!

Радости нет конца: выполнено задание, и оба товарища живы. Быстро снаряжаем группу за Игнашевым. Впереди, указывая дорогу, идет Пучков...

За мужество и отвагу заместитель политрука Пучков и старшина Игнашев награждены орденами Красного Знамени.

Инженерные сооружения в обороне

Старший лейтенант А. Курымов

Части нашей дивизии занимали оборону по фронту Ойнала — Кююреля — станция Каринони на протяжении примерно 10 — 15 километров. В условиях лесистой, болотистой местности удерживать такую полосу трудно.

Саперному батальону было приказано соорудить противопехотные и противотанковые препятствия, а также построить блокгаузы.

В ночь на 28 декабря роты приступили к устройству проволочной сети. Главное внимание было обращено на стыки полков у озер Паркилан-лампи и Ропек-ярви.

Саперы строят дорогу на освобожденной от противника территории

Саперы строят дорогу на освобожденной от противника территории

Мне с двумя взводами сапер была дана задача устроить заграждения на участке между озерами Паркилан-лампи и Иск-ярви.

Бойцы и командиры, лежа в снегу под огнем противника, работали, не покладая рук, стараясь во что бы то ни стало выполнить боевой приказ.

Мы проложили проволочные заграждения в три ряда кольев общей длиной в 4 километра.

Саперы в белых халатах умело применялись к местности, бесшумно ползли за передовые линии своих частей. Тишина стояла полная. Только чуть шуршала проволока. К исходу ночи саперы свалили десятки деревьев для устройства завала против вражеских танков.

За саперами шла группа подрывников, расставляя фугасы и “сюрпризы” впереди наших позиций. Вскоре передний край обороны превратился в неприступную крепость.

Трудная и почетная задача — преградить путь белофиннам через озеро Иск-ярви — была выполнена в рекордно короткие сроки.

Работа по инженерному обеспечению части, находящейся в обороне, дала нам большой опыт. В мирных условиях мы, например, делали проволочную сеть на льду так: замораживали колья или долбили лунки для них. Но, как показал боевой опыт, оба эти способа были непригодны: огонь противника не давал возможности прибегать к ним. Тогда я предложил делать в тылу звенья по 3 метра и доставлять их на озеро, а там уже ставить каждый кол на треногу.

Однажды взятый нами в плен финский солдат так охарактеризовал наши заграждения.

— Никто из наших солдат не знал, что Красная Армия может так быстро и так основательно строить укрепления. Из-за этого я и попал к вам в плен, запутавшись в проволоке, а многие мои товарищи попали на ваши фугасы.

Так оно и было в действительности. На одном из участков белофинны повадились ходить в разведку. Но саперы под носом у противника построили проволочную сеть. Финны по привычке пошли было по старой дорожке, попытались обойти проволочные заграждения и попали на наши фугасы. Больше 10 солдат во главе с унтер-офицером взлетели на воздух.

Работы по заграждению подходили к концу. Двумя ротами сапер за 12 дней было сделано 15 километров проволочной сети и минных полей. Десятки и сотни сосен были срублены и спилены саперами для устройства завалов.

Второй этап работы заключался в постройке взводных и ротных блокгаузов, траншей и просек для круговой обороны и системы огня.

Затем за 10 дней наш батальон построил 100 блокгаузов типа капонира с большим количеством амбразур для пулеметов и винтовок. Блокгаузы выносились на передний край, и, следовательно, саперы при их постройке неминуемо должны были находиться под обстрелом противника. Саперам при этом часто приходилось вести бой с белофиннами, которые пытались их атаковать. 5 часов сдерживали отважные саперы роты тов. Спицына натиск противника, метко поражая врагов пулеметным и ружейным огнем. Белофинны были отбиты, задание выполнено точно в срок.

Так создавались укрепления переднего края. Они способствовали обороне наших частей на широком фронте. Попытки противника перейти в наступление неизменно кончались для него поражением.

Как пулеметчики захватили в плен белофинскою офицера

Старший лейтенант А. Жемков-Костяев

Случай этот произошел во время ожесточенных декабрьских боев на Вяйсяненском участке Карельского перешейка.

3-й батальон несколько дней вел бой, наступая вдоль озера Муола-ярви. Противник яростно защищался, окружив свои берлоги-доты рядами проволоки, системой надолб и минных полей.

В ходе боя красноармейцы и командиры заметили, что враг имеет где-то поблизости от нашего батальона наблюдателей, которые сообщают в укрепленный район обо всем, что делается у нас. Стоило нам однажды построиться, как у белофиннов сирена заиграла тревогу: “Все по местам”, а вражеские снайперы-“кукушки” начали стрелять с деревьев разрывными пулями (при стрельбе разрывными пулями слышится двойной звук: треск выстрела и звук разрывающейся пули, — и такую стрельбу легко отличить от обычной).

Наши пулеметчики решили найти финского наблюдателя. Сначала они прощупывали всю местность впереди батальона, потом — вправо и влево, но никого не нашли. Поиски все же продолжались.

Наконец, некоторые бойцы заметили провод, подвешенный на вершинах деревьев. Решено было порвать провод и на этом месте устроить засаду. “Должны же белофинны придти починять провод”, — рассудили наши пулеметчики.

Сказано — сделано. В засаду вызвался пойти пулеметный расчет, в который входили бойцы Михайлов, Мамедов, Волохов. С вечера они вырыли окоп, поставили пулемет, тщательно замаскировались.

Глубокая тишина стояла в лесу. Превозмогая лютую стужу, бойцы, не шевелясь, лежали в окопе и всматривались в сумрак леса. После полуночи мороз усилился. Так, в напряженном ожидании прошла ночь. Когда же наступил рассвет, бойцы, ни на миг не ослаблявшие наблюдения за лесом, заметили тень, мелькнувшую между деревьями. Через несколько минут к месту, где был порван провод, приблизилась группа белофиннов. Михайлов подпустил ее метров на сорок и только тогда открыл пулеметный огонь.

С громкими криками белофинны рассыпались, залегли и открыли ураганный огонь из нескольких пулеметов и автоматов.

Пули сбивали пушистый иней с веток и словно горох постукивали о щит. Наводчик Михайлов, ни на секунду не отрываясь от пулемета, продолжал вести меткий огонь.

Наконец, белофинны не выдержали огня славного “Максимки” и бросились бежать. В спешке они оставили не только убитых, но и одного раненого. Этот раненый, видимо, был в полном сознании: он подползал к исправному, готовому для ведения огня пулемету.

— В случае необходимости поддержи меня, — сказал Михайлов, передавая пулемет Мамедову, и вылез из окопа. Он бросился к раненому в ногу белофинну, который уже достиг пулемета. После короткой борьбы Михайлов скрутил врага и принес его на руках.

Командование наградило бойцов Михайлова и Мамедова именными часами. За подвиги в боях с белофиннами правительство удостоило тов. Михайлова высокой награды — он получил орден Красного Знамени.

Жаркие бои с финами

Герой Советского Союза Г. Лаптев

Нам предстояло обстреливать маннергеймовские укрепления и подавлять огневые точки противника.

Батарея заняла огневую позицию примерно В десяти километрах севернее станции Пэрк-ярви.

Лютая зима. Глухая лесная поляна, редкий ельник кругом. Впереди, метрах в трехстах — лес, лес и по сторонам и сзади. Командир батареи старший лейтенант Маргулис пустил по нескольким радиусам в стороны от батареи тракторы, которые примяли кустарник. Обзор для караулов несколько улучшился.

Связь батареи с внешним миром держалась на телефонном проводе. Не было живой связи и с расположенной в 2 — 2,5 километра передовой линией наших войск. В случае непосредственного нападения противника надо было рассчитывать только на свои силы.

Герой Советского Союза Г. Лаптев

Герой Советского Союза Г. Лаптев 

Учитывая обстановку, командир батареи подтянул как можно ближе к огневой позиции и отделение тяги (тракторы, лошади) и взвод управления, откуда в случае нужды можно было быстро бросить к батарее вооруженных бойцов. Землянки взвода управления отстояли от орудий всего на 50 — 70 метров и были тщательно замаскированы в лесу, так же как тракторы и лошади.

Там же находился и командный пункт командира батареи.

Особенно тщательно мы работали над оборудованием огневой позиции. Две пушки из четырех были установлены в специально вырытых артиллерийских окопах. Две другие стояли за прочными земляными брустверами, укрепленными бревнами и политыми по скату водой.

На окружавшей нас поляне рос ельник. Для маскировки позиции от наблюдения из леса мы натыкали елочек вокруг орудий. Неплохо были укрыты орудия и от воздушного наблюдения. Над ними были поставлены на столбах жердевые навесы, которые припорошил сверху снег, а мы еще по снегу разбросали ветки.

Слева и справа от орудий были устроены блиндажи с амбразурами для двух легких пулеметов. Позади фронта батареи, против каждого орудия, мы выкопали щели в рост человека. Это — на случай внезапной атаки танков противника.

Расчеты жили тут же, в землянках. От землянок к орудиям вырыли ходы сообщения.

Так была оборудована позиция батареи.

Между нашими землянками и землянками взвода управления, на снегу, в ящиках находился запас снарядов. С каждым днем штабели ящиков раздавались вширь: нам все добавляли снарядов, и к моменту нападения белофиннов на батарею этот запас достиг 1 500 выстрелов.

Нападение на батарею произошло так.

23 декабря на рассвете командир батареи получил по телефону сообщение из штаба артиллерийской группы:

— Будьте готовы. Через наше расположение просочился отряд белофинских лыжников. Человек тридцать...

В этот момент телефон перестал работать. Связь была прервана, — как после оказалось, линию перерезали белофинны.

Командир батареи вызвал расчеты к орудиям.

Я был наводчиком третьего орудия. Командир приказал мне проверить, все ли у меня наготове (снаряды, заряды), исправны ли механизмы. Проверив все, я опустил ствол орудия к горизонту, чтобы встретить врага прямой наводкой.

Командир усилил караулы вокруг батареи подчасками за счет бойцов из взвода управления. Бойцов орудийных расчетов он предупредил, чтобы они были готовы идти в контратаку.

Приготовились. Ждем. Мороз за 30 градусов, снег, метет поземка. Выбрали белофинны погодку!

Ждать гостей пришлось недолго. Сразу же после полудня раздался винтовочный выстрел: правофланговый дозор дал сигнал о замеченных им белофиннах.

Старший лейтенант Маргулис тотчас вывел на батарею человек пятнадцать красноармейцев, рассчитывая одним ударом ликвидировать диверсантов. Мы полагали, что их всего три десятка.

Но белофиннов оказалось не 30, а, как выяснилось уже в самом бою, свыше 300, к тому же отлично вооруженных автоматами и пулеметами.

Противник сразу начал окружать батарею.

Мы все отстреливались из винтовок. Непрерывно били оба наши легких пулемета, но огонь врага был неизмеримо сильнее. И если бы не самообладание командира и отвага бойцов, — не знаю, чем бы кончилась эта схватка.

Финны с криками пошли на батарею. Мы встретили их дружным огнем пулеметов, винтовок и револьверов. Финны отступили.

— Батарея, огонь! — скомандовал старший лейтенант. Все наши четыре орудия ударили с короткой дистанции. Земля дрогнула, и на опушке леса взлетели, кувыркаясь в воздухе, огромные деревья. Огненный шквал смел группу подбиравшихся к нам белофиннов.

Финны на мгновение притихли. Но вслед за этим снова еще яростнее пошли на нас в атаку, только уже не в лоб, а со стороны, где их не могли достать наши орудия.

Кричу:

— Товарищ старший лейтенант, финны слева.

А командир, старший лейтенант Маргулис, лежит раненый.

— Лаптев, дайте мне винтовку! — слышу его голос.

Я раздобываю винтовку, но подползти к командиру не могу — сплошной ливень пуль.

Заряжаю винтовку и перебрасываю ее командиру. Он снова начинает стрелять. Метким огнем укладывает одного белофинна за другим.

Глянул я, — а белофинны пробрались уже к нашему складу снарядов. Они швыряют бутылки с горючим. Уже вспыхнули и горят несколько ящиков.

Что делать? Вот-вот взлетим на воздух. Ведь на складе 1 500 снарядов...

Кричу не своим голосом:

— Товарищ старший лейтенант, горят снаряды! А он спокойно в ответ:

— Прямой наводкой, огонь! Снаряды без нас потушат. И действительно, младший лейтенант Сидоров с несколькими бойцами разбросал горящие ящики по снегу и потушил начинавшийся пожар.

— Есть бить прямой наводкой!

И тут-то мне пришлось поработать.

Один я остался у своего орудия. Часть людей выведена из строя, остальные обороняют батарею справа, слева, сзади, действуя винтовками.

А у меня орудие. И тоже надо бить из него одному, как из винтовки. Огромная 122-миллиметровая пушка превратилась в мое личное оружие...

Финны на поляне перед орудием. Финны у опушки. Стреляют, собираются группами, перебегают с места на место. Вражеские пулеметы и автоматы, сея пули, не дают мне возможности голову поднять.

Я свернулся клубочком между железными станинами орудия, раздвинутыми на снегу в форме ласточкиного хвоста.

К панораме подойти — и думать нечего. Да и лишне. Стреляю прямой наводкой. Поднимаю над головой руку, открываю затвор. Поднимаю снаряд и закладываю. Таким же порядком посылаю заряд. Затем, действуя одновременно поворотным и подъемным механизмами, ловлю белофиннов “на мушку”, а попросту сказать, прикидываю на глаз, куда, в какую группу выгоднее ударить.

Финны — ни минуты на месте. Все время перебегают. Я это учитываю. Навожу не в бегущих, а перед ними.

Навел. Раз! — дергаю за шнур, конец которого тут же, у меня на коленях.

Выстрел.

Осторожно бросаю взгляд вперед, проверяю исполнение.

Разнесло белофиннов впрах...

Опять тянусь рукой вверх, открываю замок. Вываливается на меня стреляная гильза.

Опять заряжаю орудие. Опять, улучив момент, стреляю по скоплению противника.

Кончаются снаряды, а раскупоривать новый ящик долго, канительно. Схвачу целый ящик, подниму — да ребром о станину орудия. Хрясь! — снаряды вылетают из ящика.

Я закладывал снаряд в орудие, даже и не глядя — свернут колпачок или не свернут. Где уж тут колпачки сворачивать, — станешь разбираться, так самого свернут.

Финны то тут, то там. Работаю, а сам только и оглядываюсь по сторонам. То и дело приходилось пускать в ход винтовку или револьвер. Тут у меня на станине, как на полочке, — и ружейные патроны и револьверные. Полный арсенал наготове.

Идет бой. Жарко.

Командир дивизиона капитан Хоменко, собрав позади с десяток бойцов, прибежал с возгласом:

— Товарищ Маргулис! Иду на помощь. Раненый командир тотчас скомандовал:

— В атаку! За Родину! За Сталина!..

И бросился, возглавляя горстку бойцов, вперед.

Но и после этой атаки финнов оставалось еще немало, и они продолжали свои попытки захватить батарею, действуя против нас группами по 15 — 20 человек.

Гляжу — одна такая группа с криками бросилась прямо к моему орудию.

Я успел выстрелить из орудия, и от наскочивших финнов ничего не осталось, но своим же снарядом я едва не вывел из строя пушку, — так близко разорвался снаряд. Осколки перекорежили щит.

Вдруг слышу сзади шорох. Я обернулся с наганом в руке.

— Кто?

— Не стреляй, Лаптев. Это я, Пулькин, кузнец.

Вижу — верно, Пулькин. Удивился я: как же это он прополз сюда, когда над снегом головы не поднять. Весь снег кругом так и вихрится от белофинских пуль.

Но расспрашивать некогда.

Приполз, оказывается, Пулькин мне помогать.

Я обрадовался:

— Давай, говорю, давай, — подноси снаряды.

Облегчил мне Пулькин работу, хотя сам он и был всего кузнецом — к орудию, к снарядам никогда не прикасался. Здорово облегчил. А то я уже насквозь промок — словно в бане побывал. Шутка сказать — за восьмерых один работал. Тут и 30 градусов мороза — не в прохладу...

Герой Советского Союза Г. Пулькин

Герой Советского Союза Г. Пулькин

Стали работать с Пулькиным. И у орудия он мне облегчил работу и отбиваться по сторонам помог.

Подал, помню, мне Пулькин снаряд. И сразу у меня над ухом: — Хлоп! — винтовочный выстрел.

Оглянулся я и вижу — падает в снег белофинский офицер и граната в руке. Это его Пулькин стукнул.

Поработал со мной парень, поработал. Вдруг я оглядываюсь, — где Пулькин?.. А он уже пошел в атаку.

...Бой с белофиннами продолжался несколько часов. Враги были отброшены от батареи. Только ушло их очень немного.

Сталинская вахта 21 декабря

Летчик А. Пахомов

Сталин!.. С этим именем начинал свой трудовой день 21 декабря советский народ. С этим именем встретили свое боевое утро летчики и техники.

В этот день нам первым предстояло вылететь на сталинскую вахту для охраны Ленинграда от возможного воздушного нападения противника.

В морозном рассвете еще не потухли мириады звезд. Декабрьское утро сулило хорошую летную погоду. От холода мы вынуждены были прятать лицо в меховые маски. Они сделали всех летчиков похожими друг на друга. Но ведь все советские летчики и в самом деле похожи своими смелыми делами, мужеством, а главное — преданностью Родине.

Сколько сил вложили в свою работу техники и мотористы! В эти штурмовые дни, когда ртуть в термометре падала до 40 градусов ниже нуля, когда от одного прикосновения к холодному металлу сходила с пальцев кожа, техники добирались до сердца своих “ястребков” — до моторов — и отогревали их.

Дан сигнал к вылету на боевую вахту. Заревели моторы. Стальные винты взметают тучи снежной пыли.

Миг — и самолеты в воздухе. Закутанные в мех, крепко перетянутые ремнями сидят в кабинах летчики.

Подразделения ведет москвич Виноградов, бывший арматурщик. У него горячее сердце советского патриота, железное спокойствие и непреклонная воля. Под теплым комбинезоном на его груди — орден, награда правительства за выполнение особо важных заданий. Много раз Виноградов видел смерть так близко, что, казалось, до встречи с ней оставались секунды. Но выдержка, воля и смелость побеждали.

Рядом с ним летит лейтенант Неуструев. Слева от него молодой летчик Яковин. Оба они специалисты по зениткам. Как только заметят, — камнем на них.

Плывут под самолетами перелески и поля. Вот и Ленинград. Он спокоен и горд. Испещренный водными магистралями, стоит он на берегу Балтики, дымя сотнями заводских труб. Блестит залитый солнцем золоченый купол Исаакия. Чудесный город! Даже с высоты 4 тысяч метров чувствуется его кипучая жизнь.

Я снова смотрю на город: он ласкает взор величественной, беспримерной красой. Невольно вспоминается его героическое прошлое: 1905 год, приезд Ленина, Октябрьская ночь 1917 года, Сталин — руководитель обороны Петрограда, и все, что связано со славными делами рабочих этого исторического города.

За этот город мы скорее отдадим всю свою кровь, каплю за каплей, чем позволим врагу нарушить спокойствие великой приморской столицы.

Летим на большой высоте. Мороз уже далеко перевалил за сорок. Внимательно просматриваем все вокруг. Никакая хитрость врага нас не проведет. Над этим городом врагу никогда не летать.

Время нашей сталинской вахты подходит к концу. Вот уже в голубой дымке показалась смена. Словно белые лебеди, плывут самолеты нашей второй группы.

Мы сдаем боевую сталинскую вахту товарищам. Резко снижаясь, идем на посадку. Через два часа мы полетим в тыл врага.

Сегодня будем штурмовать его так, чтобы Сталин сказал: “Спасибо!”

Вылет советских лётчиков вглубь финских позиций

Капитан К. Голубенков

За много дней до получения приказа о вылете наше подразделение было в полной готовности. Летный состав приготовил карты к полету, технический состав проверил материальную часть. В боевом листке была помещена короткая заметка летчиков Шведова и Голубя. В ней говорилось: “Выполним любой боевой приказ командования, уничтожим данную нам цель!” Эти два летчика уже получили боевое крещение на Халхин-Голе, оба они награждены орденами.

Работа шла более четко, чем в мирное время. Даже обычно медлительные Зимин, Поздня, Семенов проявляли исключительную напористость и энергию.

Только одно нас угнетало: не было летной погоды. “Небесная канцелярия” путала все наши карты.

Мы с жадностью читали первые сводки с фронта и в один голос твердили:

— Эх, погода проклятая! Помочь бы ребяткам килограммчиками, угостить бы белофиннов уральским металлом.

Сумрачные дождливые дни сменились морозом и пургой. Как назло, ни одного дня хорошей погоды. Трудно передать, как доставалось метеорологу за то, что он не предсказывал хотя бы удовлетворительной погоды!

Но вот на синоптической карте показался край циклона, и на 19 декабря была обещана погодка, правда, по оценке нашего командира майора Алексеева, “в полоску”, но все же летная.

19 декабря, как и всегда, мы вышли на аэродром в 5 часов 30 минут. В темноте опробовали моторы, проверили пулеметы, дежурный метеоролог грустным голосом прочитал нам сводку погоды и, как положено ему по штату, высказал массу сомнений, “расставил” снег, туман и бурю по всему маршруту, так что радоваться было нечему.

В 12 часов 30 минут в воздух взлетела белая ракета. На аэродроме сразу все ожило. Летный состав надевает парашюты, техники готовят моторы к запуску.

Через пять минут взлетели две белые ракеты, а еще через минуту сто с лишним моторов гудели на разные лады, нарушая тишину маленького городка, примыкающего к аэродрому.

Одна за другой пошли на взлет машины, и летчики, которые были еще на земле, мысленно называли счастливцами своих товарищей, уже поднявшихся в воздух.

На высоте 100 метров флагман исчез в облаках, за ним скрылся и другой самолет. Сердце сжалось от обиды: “Неужели не выпустят?” Очень уж плохо взлетать последним: вечно приходится ждать, а потом догонять.

Руководитель взлета поднял красный флажок, потом показал крест двумя флажками. Сердце сжалось от досады. Машина флагмана села, за ней еще две. Но что такое? Одно Звено построилось в клин и на высоте метров в семьдесят отвернуло от аэродрома и сразу же скрылось из вида.

Куда они? Почему не пускают других? Через 30 минут ведущий улетевшего звена тов. Серегин передал радиограмму: “Иду на цель, высота 600 метров”. Но теперь аэродром закрыло туманом. Значит, там погода есть, а здесь мы сидим, как раки на мели.

Мы ждали возвращения ушедшего в бой звена. Погода стала немного улучшаться, видимость по горизонту увеличилась до 2 километров, высота облачности метров сто-сто пятьдесят. Последний срок вылета группы прошел. Был дан отбой, но с аэродрома никто не уходил. Кто успел, тот занял себе место в землянке и занялся шахматами, кто устроился под самолетом, все ждут, всем хочется встретить “первых ласточек”.

Вот на горизонте показались самолеты. Притихший аэродром сразу ожил. Когда самолеты сели, все побежали взглянуть на летчиков — героев дня, пожать им руки, даже наш “Кутум” — щенок, которого мы дней десять назад спасли от голодной смерти, вылез из землянки и залился звонким лаем.

Теперь у нас только и разговоров было, что о первом полете. Участники полета делились своими впечатлениями, описывали виденное. Но все это не то, хотелось самому уничтожать врага.

20 декабря, канун дня рождения товарища Сталина, мы провели у самолетов. Вылета опять не было. Лишь к вечеру погода стала улучшаться, и мы впервые за двадцать дней увидели розоватую полоску заката. Каждый радовался улучшению погоды, каждому хотелось отметить день шестидесятилетия великого Сталина боевым вылетом. Метеоролог Мельниченко по-прежнему высказывал сомнения, говорил о “соединении двух облачных фронтов” в районе Луги, о возможных осадках, а между тем стояла тихая морозная ночь, небо было усеяно звездами.

Стенная газета и боевой листок вышли, как всегда, любовно оформленные Поповым. В них было множество заметок летчиков, радистов, штурманов, техников и авиамехаников с самыми сердечными пожеланиями дорогому товарищу Сталину в день его шестидесятилетия. В каждой строчке чувствовалась безграничная преданность наших людей Родине, делу Ленина — Сталина. В этот день машины были готовы к вылету еще до рассвета. Стоял 25-градусный мороз. Чистое небо радовало всех. Но с рассветом стали появляться разорванные облака на весьма подозрительной высоте — метров сто пятьдесят-двести. И к восходу солнца все небо закрылось облачками, сильно ухудшилась горизонтальная видимость.

Настроение, как говорил мой штурман Шведовский, опустилось ниже нуля. Неужели Мельниченко прав? Неужели не будет вылета? Эта мысль томила всех нас.

Но вот снова появились разрывы облачков, видимость увеличилась. На аэродроме началось оживление.

Командира подразделения майора Алексеева вызвали к командиру полка вместе со штурманом. Через 15 минут командир полка сообщил летному составу боевой приказ: “Вылетаем в 10.30 в составе 9 экипажей. Цель: головной склад противника, что южнее Выборга 18 километров, в 2 километрах восточнее железнодорожной станции. Маршрут на карту наносить, курсы, расстояние и время даст штурман при подходе к заливу, записи уничтожить. В случае посадки на вражеской территории в плен не сдаваться. В тылу противника сделать все, что можно, для облегчения действий нашей пехоты”.

Штурман эскадрильи коротко рассказал о признаках цели, дал курс, расстояния, а также указания на случай отрыва кого-либо от строя.

Комиссар эскадрильи товарищ Догадин окинул взглядом летчиков и спросил:

— Все ли здоровы? Больных не оказалось.

— Всем ли понятно задание?

— Всем! — ответили мы хором.

— Ну, так желаю вам успеха, время до вылета 20 минут. Сегодня нашей эскадрилье разрешили вылететь первой. Когда после взлета легли на курс, погода не радовала. Облачность была до 200 метров, видимость стала ухудшаться, но это не страшило. Должна же быть хорошая погода, раз это предсказал Мельниченко! Пролетев минут тридцать, неожиданно вышли из-под облаков, и над нами открылось голубое небо. Лучи декабрьского солнца весело играли на серебристых машинах. Но впереди лежала черная гряда облаков, видно было, что она несет с собой снегопад.

Командир эскадрильи принял решение идти над облаками. Полет над ними продолжался не больше часа. Показался край облачности, а за ним и вражеская земля.

Трудно описать нашу радость, но забыть ее нельзя. Вот под нами северный берег Финского залива. Высота 5 тысяч метров. Хорошо виден Выборг. По земле стелется дым пожарищ. Больше с такой высоты ничего нельзя разглядеть.

— Скоро цель, — сказал мне штурман Шведовский по телефону и занялся своим делом.

Говорить о минутах, которые переживаешь при подходе к цели, очень трудно. Не подберешь слов, чтобы объяснить это человеку, который никогда не был над целью, а кто был, тот это легко поймет.

Все девять самолетов идут в плотном строю, как это не раз бывало, когда мы летали на парад.

Вот у ведущего открылись люки. Нервы напряглись; кажется, будто секунды идут гораздо медленнее, чем обычно. Говорю штурману:

— Люки, тумблер, предохранитель.

От ведущего самолета оторвалась первая бомба, за ней пошли и остальные. Все самолеты сбросили свой грозный груз. Сразу стало легче, веселее.

Все девять самолетов плавно развернулись. В это время Шведовский подскочил к соединяющему нас окошку и с такой заразительной улыбкой показал мне два больших пальца, что я тоже заулыбался, глядя на него.

Обратный маршрут был гораздо сложнее. Погода окончательно испортилась. Последние 70 километров шли в снегопаде, высота не больше 100 метров. Чувство радости, что цель уничтожена, покрывало все трудности. Вот и аэродром. Мы дома.

Этот первый боевой вылет, совпавший со днем шестидесятилетия товарища Сталина, мне никогда не забыть.

Я четырнадцать раз летал в глубокий тыл противника, мы с Шведовским были под ураганным огнем зенитной артиллерии, не раз встречались с вражескими истребителями, но первый вылет навсегда останется в памяти.

Первые дни перед линией Маннергейма

Политрук П. Матюшин

После занятия селения Бобошино части 123-й дивизии 10 декабря получили приказ двигаться правее Выборгского шоссе по дороге, соединяющей Бобошино со станцией Кямяря. Эта дорога имела для противника важнейшее значение: по ней финны питали огневыми средствами весь центральный узел своей обороны. Занятием станции Кямяря прерывалась железнодорожная магистраль, а вместе с ней и многие другие стратегические пути. Понятно, почему финны обороняли с таким ожесточением каждый километр дороги, по которой следовала дивизия. Завалы, минные поля, фугасы, “кукушки” на деревьях по сторонам дороги, — вот с чем мы столкнулись, как только двинулись из Бобошина.

Утром 12 декабря передовой полк дивизии вышел на северную опушку рощи “Зуб”. Дальше, не разведав местности, двигаться было нельзя. Впереди лежала широкая, километра на полтора, голая лощина, замыкаемая с севера высотой, помеченной на карте 65,5. За высотой виднелся лес: роща “Фигурная”, так мы ее назвали потом. Справа от дороги к лощине подходила вторая роща, обозначенная на карте в форме молотка, роща “Молоток” (под таким названием она вошла в историю боев). Слева от высоты, по направлению к Сумме, тянулось низкое, покрытое мелким и чахлым кустарником болото, замыкаемое с севера возвышенностями (высота “Язык”), правда, невысокими, но весьма удобными для обстрела местности.

На высоте 65,5, на возвышенности “Язык” и слева от нее, а также в рощах “Молоток” и “Фигурная” враг возвел сильные укрепления. Высота 65,5 имела два железобетонных дота, соединенных между собой подземной бетонированной траншеей-тоннелем, где размещался батальон солдат. В глубине, по направлению к роще “Фигурная”, стояло мощное железобетонное укрытие. На возвышенности “Язык” — укрепление, тоже из железа и бетона, с артиллерийскими и пулеметными установками.

В роще “Молоток” железобетонный дот поддерживало большое количество дзотов. Огневые позиции минометов были устроены повсюду. Артиллерию скрывал сосняк рощи “Фигурная”. Все пространство между дотами было изрезано хорошо замаскированными траншеями, по которым финны, оставаясь незамеченными, могли перебрасывать силы на любой участок оборонительной полосы. Траншеи проходили через укрепленные землянки, рассчитанные на размещение до 100 солдат в каждой. Огневые точки всей укрепленной полосы, скрещиваясь, поражали каждый метр лощины и в то же время взаимно обороняли одна другую. А ко всему этому следует добавить целую систему заграждений: надолбы, противотанковые рвы, колючая проволока и минированные участки. Лощину перехватывал широкий пояс надолб, дотов, а за ним лежал глубокий ров, и по ту сторону рва подступ к дотам замыкали пять рядов проволочного заграждения. Таков был характер укрепленного района, через который лежал наш путь к Кямяря. Выйдя к лощине 12 декабря, мы не знали еще, что именно здесь, вот на этом участке нашего пути, начинаются укрепления линии Маннергейма. Ни дотов, ни дзотов, ни железобетонных артиллерийских сооружений, ни землянок, ни траншей — ничего не было видно. Доты гнездились глубоко в земле, торчали над ними сосенки, пеньки, а то и могучие сосны. Ничто не указывало на наличие вражеских укреплений на высоте 65,5. Однако перед нами лежала лощина, замыкаемая высотой и двумя рощами (“Фигурная” и “Молоток”), и этого было достаточно, чтобы мы не сделали ложного шага. Батальоны выделили разведчиков. Десятка три крепких, мужественных людей, надев белые халаты, поползли по снегу. Зарываясь в снег, как кроты, все дальше и дальше углублялись они в лощину. И вот остановились: путь им преградили малозаметные препятствия — сплошная паутина колючей проволоки. Сунешься в нее — так не скоро вырвешься. Весь следующий день мы уничтожали малозаметные препятствия в лощине. Враг не выдержал: открыл из-за надолб огонь из пулеметов и автоматов. Отлично! Это был уже большой результат: значит, финны защищают лощину, не оставили ее. С утра 14 декабря 2-я рота 1-го батальона провела разведку боем. Роте были приданы два танка. Задача: обнаружить огневые точки врага в надолбах. Рота рассыпалась по лощине, поползла. Из-за надолб застрекотали пулеметы и автоматы. Рванулись вперед наши танки, но откуда-то из-за высоты по танкам стали бить минометы. Пояс разрывов мин все шире и шире охватывал местность перед надолбами. Бойцы залегли. Танки отошли, лавируя между разрывами. Минометы врага стали охотиться за танками, и вот тут-то наши бойцы рванулись вперед, к надолбам. Впереди — отделение младшего командира Бурмагина. Враг стреляет, а опытный и сметливый Бурмагин засекает его огневые точки. Потом отделение отползло, прикрываясь огнем станковых пулеметов, а через полчаса танки, снова лавируя среди разрывов мин, уничтожили огневые точки, обнаруженные отделением Бурмагина.

Мост через противотанковый ров, наполненный водой. Разрушен белофиннами при отступлении

Мост через противотанковый ров, наполненный водой. Разрушен белофиннами при отступлении

Высота 65,5 в эти дни молчала. Молчали и железобетонные логовища на возвышенности “Язык” и в роще “Молоток”, не подавала голоса артиллерия, скрытая в роще “Фигурная”. И выходило: перед нами только надолбы, противотанковый ров, проволока, пулеметы в надолбах да минометы за высотой. На 17 декабря было назначено общее наступление. Наш 1-й батальон наступал на возвышенности несколько левее высоты 65,5.

Утро выдалось мягкое. Покрытое облаками небо низко висело над землей. На елках и березах за высотой — кружевные узоры инея.

Наши артиллеристы прошлись по надолбам беглым огнем. Потом в воздух взвились ракеты, и первым ринулся к высоте саперный взвод младшего лейтенанта Баранова. Килограммы взрывчатки, — и надолбы полетели в воздух. Один пролом, второй, третий. Отважные саперы прорезали и проволочные заграждения. А высота молчит, словно никаких укреплений на ней нет. Молчит роща “Молоток”. Враг стреляет лишь с задних позиций, от рощи “Фигурная”. Да еще из-за высоты ведут огонь минометы.

В воздух взвилась вторая ракета, и в лощину вышли танки, а за танками — пехота. Танки быстро проскочили по лощине, прошли через проломы в надолбах, на мгновение спрятались в противотанковом рву, а через минуту были уже на высоте 65,5, не зная, что под ними в земле железобетонные логовища врага. Вскоре на высоту ворвалась и пехота — бойцы 2-го батальона. Наш 1-й батальон занял возвышенность слева от высоты 65,5. 3-й батальон идет в атаку справа. И вот тут-то враг и привел в действие всю систему огневых точек укрепленного района, все пулеметы, минометы, артиллерию. Пули повизгивают, с грохотом рвутся мины и снаряды. По приказу бойцы откатываются с высоты в ров, оттуда — в надолбы.

Мы — в блиндированном укреплении. Выходы из него закрыты перекрестным огнем врага. Ловушка! Укрепление пристреляно, из него не выйдешь. Приказываю выставить станковые пулеметы у входов на случай атаки. Наблюдаю из узкой щели под крепкими накатами бревен: враг отчаянно бьет, но ни одной огневой точки обнаружить невозможно. Все укрыто, замаскировано. Огонь чертовский! Полк откатывается через лощину, в рощу “Зуб”, на свое исходное положение. Мы — примерно полторы роты 1-го батальона — остаемся в блиндаже. Темнеет. Едва делаем попытку вырваться из блиндажа, — убийственный перекрестный огонь из невидимых точек снова заграждает выход.

Только через пять дней мне удалось вывести бойцов из этой ловушки. Полк окапывался, рыл землянки. Предстояла стоянка. Стало ясно: за этой заснеженной лощиной на высоте 65,5 и на возвышенностях слева от нее, и в роще “Молоток”, что справа, и в глубине рощи “Фигурная” — укрепленный район врага.

Штурм линии Маннергейма в Советско-Финском конфликте

 

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.